Он хитро прищурился:
— У вас вроде была такая возможность вчера… — и усмехнулся невесело. — В том-то и дело! Между прочим, на этом Ольга Матвеевна и держится. Кому охота связываться?
Приступы головной боли, с которыми артистка поступила, продолжались. Судя по ее состоянию, она превращалась в такие минуты в комок боли.
Однажды Иноземцев встретил ее в коридоре. Она шла, стараясь держаться поближе к стене, и несла себе в палату чашку чая. Почерневшее лицо застыло неподвижной маской, ее пошатывало. Взял из ее рук чашку.
— Разве нельзя было сказать санитарке?
Она не стала оправдываться, видимо, просто не было сил говорить. Донес чашку с чаем до тумбочки возле ее кровати, откинул на постели одеяло:
— Ложитесь…
Когда он выходил из палаты, следом вышла больная с койки у двери, тучная гипертоничка Сазонова, объяснила свистящим шепотом:
— Ее, может, так и не разобрало бы, Инну-то Владимировну, кабы вовремя помощь оказали. Ведь просила сестру. «Введите мне кофеин…» Это утром-то, значит. А сестра ей: «Вы не одна у меня, подождете…» Вот и дождалась.
Возмущенный, сразу же прошел в ординаторскую и разыскал историю болезни артистки. Слова: «По просьбе больной, немедленно…» подчеркнул дважды.
Подумал, что, наверное, тоже обижает ее своим невниманием в последнее время. В отделении скопилось очень уж много тяжелых больных. Как никогда много.
И вообще год был напряженный, А он взял еще полставки в соседней поликлинике. Хотелось подкопить к отпуску денег. На этот раз они решили с Ларисой поехать на юг всей семьей, и он мечтал, чтобы эта поездка доставила жене как можно больше радости. Она у него тоже врач, только окулист, красивая, цветущая женщина, хорошая жена и умная мать. Она родила ему Олежку. В сынишке он не чаял души.
До отпуска остались считанные дни, и он уже еле «тянул», стараясь в то же время успеть все. А успеть нужно было еще многое, и до таких больных, как Инна, просто не доходили руки. Тем более, что результаты ее обследования не выявили ничего нового и настораживающего. Барышева уже наметила ее к выписке и больную на ее койку.
И тут явился старик Дударев. Артистку нужно было проконсультировать у терапевта уже давно, да все как-то получалось так, что находились более серьезные больные, которых надо было показать ему срочно.
— К выписке подготовили? — переспросил Дударев, собирая в ладонь сухонькой руки подбородок. — Гм… да. Каверзные они. Сосудистые больные, говорю, каверзные. Никогда не знаешь, чего от них ждать… А я бы на вашем месте не стал спешить. Понаблюдал бы еще…
Барышева заговорила о том, что очереди на койку ждет тяжелая больная…
— Так-то оно так, — согласился Дударев, просматривая дальнозоркими глазами свою запись в истории болезни артистки. — И откуда только эти больные берутся?
Старик явно хитрил, чего-то недоговаривал. Что-то В состоянии Кочановой ему не понравилось, хотя в своем заключении он и не написал ничего такого, что насторожило бы их, невропатологов.
Барышева ругалась потом, когда он ушел, так, что стало неловко за нее, и все же оставила Инну в отделении еще на две недели. С мнением Дударева заведующая считалась.
А ему, Иноземцеву, было уже все равно. В среду он уходил в отпуск и в этот же день в семь утра с женой и сынишкой уезжал на Южный берег Крыма.
Артистке он сказал об этом во вторник, уже направившись в гардеробную, чтобы на целых полтора месяца снять с себя белый халат. Кое-чего для нее он все же добился: уговорил Барышеву перевести Инну в двухместную палату, в которой как раз освободилась койка.
Она глядела на улицу за окном. Залитые полуденным солнцем здания слепили своей белизной глаза, вдали, в синей дымке блестел золотой крест какой-то церкви. Проговорила мягко:
— Рада за вас. Вы, должно быть, очень устали. Да и хорошо сейчас на море.
Он видел: она и в самом деле рада за него. Растрогался:
— А вы потерпите у нас еще немного, и приступы перестанут мучить вас совсем.
Приступы беспокоили ее теперь гораздо реже. Лечение не могло не сказаться положительно. Да и отдохнула она, видимо. Лицо посвежело, а теперь выражение грусти сделало его совсем юным.
Она отрицательно покачала головой, все так же не отрывая взгляда от улицы за окном.
— Без вас мне будет здесь плохо. Вы же знаете.
Он знал. Ей ни в чем не пойдут навстречу, не поберегут ее нервов. Знал и поэтому скрывал от нее свой отъезд до последнего. И теперь поторопился уйти.
Но захлопнул за собой стеклянные клинические двери и забыл обо всем, все осталось позади: и вечное недовольство заведующей, и грустное лицо артистки, и все то, что так и не успел сделать.