И вот уехала. И адреса не оставила. Все равно, сказала, не понадобится. Теперь-то, конечно! А тогда, год назад, может быть, еще и успели бы.
Кто это сказал? «Спешите делать добро». Спешите. Он, Иноземцев, не поспешил. Догадывался, предчувствовал, что нужно сделать это добро, и не поспешил.
Вот весна скоро начнется. Лето наступит. Жизнь будет продолжаться. Только все это будет уже без нее, без Инны. Появятся другие люди, лучше или хуже. А ее не будет. Никогда.
Яркий февральский полдень был в разгаре. Казалось, светит не только солнце, лучи льются со всего неба, еще бледного в его размытой голубизне. Свет излучали даже стены зданий, почерневшее месиво снега под ногами прохожих. Это было прямо-таки какое-то ликующее торжество света. Оно утомило Иноземцева. Поднялся со скамейки, чувствуя, как горбятся плечи, взялся за чемодан.
Пора было к поезду на вокзал.
Жена
Наталья Андреевна решила, что на этот раз она уйдет от мужа. Вернее, попросит его уйти. Довольно она уже натерпелась! Сыновья выросли. Виктор заканчивает военно-морское училище, Вовке, разумеется, придется еще помогать, но самое важное, что в институт он поступил, остальное она как-нибудь вытянет.
Она прощала Павлу многое. По существу, она всю жизнь только и делала, что прощала мужу то одно, то другое…
У окна, перед которым остановилась Наталья Андреевна, росла акация — большое сильное дерево. Весной оно сплошь покрывалось нежными белыми соцветиями, а теперь среди его ребристой листвы грубо и печально чернела большая голая ветвь. Зима была холодная, и дерево прихватило морозом. Сквозь ветки открывался вид на пригород: черепичные крыши среди зелени на холмах. Строго и четко, словно сторожевые, вырисовывались на белесом вечернем небосклоне пирамидальные тополя — каждый в отдельности.
Наталья Андреевна все смотрела на эти тополя и вспоминала. Что было пережито за двадцать один год жизни с мужем. Всегда, во всем на первом месте для нее был он. А потом уже остальное. Даже детям она говорила: «Нельзя, папа работает… папа сказал… папа… папа…»
Он поселился в квартире ее матери в Подмосковье на несколько дней. Приехал в командировку по заданию газеты, специальным корреспондентом которой он был. В гостинице не оказалось мест. Он был уже опытным, немало повидавшим тридцатилетним человеком. А она, тогда еще Наташа, только что закончила десятый класс и ломала голову над вопросом: куда пойти учиться? Она привлекла Павла своей юностью, неведеньем и, как она теперь понимает, своей кротостью. Он видел, что с ее характером при любых обстоятельствах хозяином положения будет он. А этим он, самолюбивый и властный, очень дорожил.
Как она теперь понимает, он всегда был большим эгоистом. Он не мог обойтись без семьи хотя бы уже потому, что, нерасчетливый, житейски беспомощный, не умел позаботиться о себе. И при этом семья обременяла его. Главным в жизни для него была работа. Он был истым газетчиком. Зная его дотошность и оперативность, ему поручали самые ответственные дела, посылали в самые дремучие районы. Но у него был тяжелый характер, он не был дипломатом и не всегда уживался с людьми. По этим двум причинам он часто менял место работы, и они то и дело кочевали.
Из Подмосковья пришлось уехать по другой причине. Мать была недовольна ее ранним замужеством, невзлюбила зятя за то, что он вскружил девчонке голову, да и за строптивость — тоже.
…Юрка еще успел застать ее. В школе он шел на три класса впереди и теперь был уже студентом-третьекурсником. Он вызвал ее на крыльцо. Стоял октябрь. На синей эмали неба ярко выделялась лимонная желтизна яблонек и ржавые листья черемухи, крыльцо было обвито крепкими шпагатинками хмеля. Листья уже облетели, а крошечные светло-коричневые розочки цветков свисали гроздьями.
Юрка водил рукой по перилам и молчал, длинный, тонкий, в распахнутой куртке, с розовым, еще совсем мальчишеским лицом. Она сказала резко:
— Ну, что ты? Я вышла замуж.
— Я знаю, — Юрка отвернулся и провел по лицу рукавом.
— Так чего же пришел?
Юрка помолчал, и только когда она нетерпеливо сорвала у себя над головой коричневую розочку, теряя тонкие сухие лепестки, пробормотал невнятно:
— Может, ты еще передумаешь?
И тут ей стало жалко Юрку, всего того, что было связано с ним, и, может быть, больше всего себя. Чтобы враз покончить со всем, объяснила:
— Нет, не передумаю. Мне уже нельзя передумать, Я… у меня будет ребенок.
Кровь отхлынула от Юркиных щек, темные ресницы дрогнули. Он впервые, с тех пор как пришел, посмотрел ей в лицо с жалостью и, как ей показалось, испугом и стиснул зубы.