Красное тропическое солнце тонуло в бирюзовой толще океана, накаляя ступени Западных Гат.
Порыв ветра перелистывал бумаги на письменном столе красного дерева, когда Ганга Дели открыл дверь на террасу. Темно-красное ширвани давило ему грудь. Он опустился на стул, причудливо изогнутые ножки которого погрузились в густую зелень кашмирского ковра.
Расстегнув сюртук, Ганга обвел отсутствующим взглядом кабинет, словно не узнавая его. На противоположной стене в массивной овальной раме висел портрет его деда, который смотрел на него долгим проницательным взглядом. Это был отец его матери — бородатый сикх в чалме и с приподнятым коротким мечом-кирпаном в руке.
В висках стучало. Он уронил тяжелую седую голову на грудь и сразу же стал похож на браминского орла — красивую птицу с темно-красной спиной и белоснежными головкой и грудью. Сегодня он объехал плантации сахарного тростника, побывал на металлургическом и сахарном заводах. Его компаньон, которому он доверял, как самому себе, воспользовавшись этим, совершил безнравственный поступок с точки зрения общечеловеческой морали и этики деловых людей. Все прибыли от промышленной и сельскохозяйственной продукции он негласно и ловко, подсовывая бумаги на подпись Гангу, «перекачал» на свои счета в банках. Провал не заставил себя долго ждать: не далее как на прошлой неделе произошло обесценивание акций, заставшее Гангу врасплох. Дело дошло до суда. Адвокат Ганги, теряя самообладание и чувствуя свою косвенную вину, с трудом овладел ситуацией.
Ганга, стоя на террасе, ждал прихода адвоката.
«Неужели крах?» — пронеслось в голове могучего орла-промышленника.
— Домоклав меч занесен! — произнес он почти беззвучно.
В вечернем лиловатом океане небес плавали, словно обломки кораблекрушения, грифы… На поверхности пруда колыхались белоснежные и кроваво-красные лотосы, томительно расправляя свои влажные лепестки. С резким криком пронеслась стая попугаев.
«Дочь! Что будет с дочерью, если я решусь на это! Да… Аджит — подлец, каких мало… Но справедливость не может не восторжествовать», — вспыхнул в его сознании светлый огонек надежды, но тотчас угас.
Раздался пронзительный, пугающий крик павлина, взлетевшего на ветку мангового дерева. Ганга вздрогнул. Ссутулившись и безвольно опустив руки, он вернулся к письменному столу.
Вошел слуга и доложил о приходе адвоката.
Адвокат Чатури, приземистый и плотный человек с крупной лысеющей головой, ослабил петлю пестрого галстука и платком вытер пот со лба. Его смуглое лицо было безмятежным, но глаза беспокойно бегали.
— Я только что с заседания суда, господин Ганга, и должен вам сообщить, что дело… — он поперхнулся и отвел глаза, увидев, как его клиент и хозяин напрягся всем могучим торсом.
— Говорите прямо, без обиняков, — взяв себя в руки, сказал Ганга, — я… банкрот?
— Нет, нет! Что вы, господин! Мы подадим в суд штата. Еще не все потеряно!
— Выпейте кофе, дорогой! — тихо произнес Ганга, указав на столик с дымящимся кофейником и приборами, который вкатил слуга, бесшумно удалившись.
Они сели за низкий мраморный стол.
— У вашего компаньона, господина Аджита, есть подписанные вами документы. Они фигурировали в суде.
— И что?
— Суд нашел его действия законными.
— Как? Боже мой! — Ганга встал и прошелся по комнате. — Какое коварство! Но я сам виноват во всем, это моя наивная вера в людей и справедливость! Надеюсь, этот дом мне оставят? Это фамильный особняк, шедевр архитектуры.
— Конечно, конечно, — воспользовался отдушиной адвокат, — это ведь национальное достояние, гордость нации.
— Да… но много алчных людей хотели бы прибрать эту «гордость» к рукам.
Воцарилась тяжелая тишина.
Чатури допил кофе и, осторожно взглянув на хозяина, отважился сказать, что у компаньона все бумаги в порядке.
— К большому сожалению, господин Дели, суд постановил наложить арест на все ваше имущество.
— И на недвижимость?! — сверкнув глазами, воскликнул Ганга.
Руки его дрожали.
Чатури было тяжело смотреть на него. Недавно этот гордый «браминский орел» со своей величественной осанкой и взглядом вызывал в нем трепет и невольное восхищение. Но теперь он видел перед собой обыкновенного человека, убитого горем.
«Да, — подумал Чатури, — неизбежно одно из двух: или человек покидает богатство, или богатство покидает человека».