Она — красива, поэтична, нежна и чувствительна к малейшей фальши. Он же — груб, горд и злопамятен. В свои двадцать лет он не смог получить образования, достаточного для того, чтобы занять приличную должность в одной из фирм отца или тестя, но главное то, что он не хотел работать. Он любил себаритствовать, как наваб, иметь много слуг, роскошь, богатство и целый гарем женщин, утопать в лени, похоти и чревоугодии и, вместе с тем, требовал к себе уважения и права повелевать.
Но Анита смиряла себя. Как и принято было, она считала, что муж для нее все: это — ее жизнь, любовь и свобода…
— Что-то мрачен отец сегодня, — сказал Авенаш, зевая.
— Да, невесел, — вздохнула мать. — Я схожу к нему.
— Не надо, не раздражай его. Он скоро сам придет сюда. Ты же знаешь, что он не может, чтобы не взглянуть перед сном на нашу прекрасную Аниту, — с иронией заметил Авенаш.
Анита потупила взор.
— А вот и он!
В столовую вошел Венаш в халате и комнатных туфлях.
— Так где же ваш чай, дорогая? — прогудел он хриплым басом.
— Сейчас, дорогой, сейчас!
За чаем разговор не касался никаких серьезных тем. Кишори то и дело бросала вопросительные взгляды на мужа, но он был непроницаем.
Молодые, поблагодарив за чай, поднялись к себе. Венаш и Кишори остались вдвоем.
— Что за дело, о котором ты хотела со мной посоветоваться? — наконец спросил супруг.
— Видишь ли, — прикрыв глаза густо накрашенными ресницами, начала Кишори, — почему бы Авенашу со своей Анитой не жить в великолепном дворце, который занимает один Ганга? Зачем он ему? Пусть купит квартиру, а дом отдаст и запишет на Авенаша.
— Ты с ума спятила, Кишори! Тебе все мало, мало! Вот уж воистину: стареют волосы, зубы, глаза и уши — не стареет лишь жадность, — с раздражением сказал Венаш, и его лицо залила краска. Он тяжело дышал. — Кишори! Я предупреждаю тебя: беден не тот, у кого мало, а тот, кто хочет большего. Угомонись! — он закашлялся и взял чашку, чтобы глотнуть чаю, но она выскользнула из его рук и разбилась о мраморный пол.
Кишори, вспыхнув, метнулась на кухню. Но вспомнив, что давно выставила служанку, поскольку есть бесплатная прислуга — Анита, взяла совок и щетку и стала убирать осколки.
— Все это должна бы сделать твоя любимица Анита! Но на сей раз уж уберу я, — приговаривала Кишори, вытирая тряпкой пол.
— У Ганга несчастье, — вдруг выпалил Венаш.
— Какое несчастье? — разогнувшись, спросила жена, мигая ресницами, с которых сыпалась тушь.
— Его компаньон полностью разорил его.
— Как разорил?
— Вот так и разорил. Долго тебе объяснять, да и ни к чему. Ты все равно не поймешь.
— Так, так! — и щетка выпала из ее рук, издав резкий дребезжащий звук.
С минуту они молчали.
— Хорошенькое дело! Он что, стал теперь нищим? А дом? Что с домом? — надвигалась она на мужа, словно разорился не Ганга, а ее собственный супруг.
— Кишори! Уймись! И убери щетку! Все! Я пошел спать! — прокричал Венаш, отчего вена на его шее вздулась.
— Нет! Нет! Дорогой, я этого так не оставлю! Что же он тебе сказал?
— Сказал, что приданого для дочери у него пока нет. Владельцем дома он еще является… Может быть, все еще уладится. Ведь это афера со стороны его компаньона.
— Афера? Плевать мне, афера это или нет, но если он не дает за дочерью приданого, пусть забирает ее назад!
— Кишори, ты нездорова! Иди проспись! Что с тобой?
— Со мной все в порядке. А вот что с тобой, известно одному Богу, — с этими словами Кишори взяла щетку и совок и, ворча, отнесла реквизиты чистоты на кухню.
Вернувшись, она застала мужа погруженным в раздумья.
Вошел слуга и позвал хозяина к телефону. Венаш неохотно побрел в холл.
— Да! Я господин Венаш Бабу. Что? Не может быть!.. — Венаш выронил трубку и, опершись о спинку кресла, схватился за сердце.
— Что с вами, господин? — встревоженно спросил слуга. — Госпожа! Хозяину плохо!
На его голос прибежала Кишори и помогла мужу сесть в кресло.
— Я сейчас, я сейчас, где аптечка? Ах, да! На кухне! Сейчас…
Минуту спустя, накапав в стакан сердечного лекарства, она подала его мужу.
— Выпей, и все пройдет! — твердым голосом сказала Кишори.
Венаш выпил содержимое стакана. Руки его дрожали.
— Тебе надо лечь. Приляг на диван.