С психологической точки зрения эта форма вполне жизнеспособна. Человек в одиночестве может разговаривать с книгами, то есть опять-таки с людьми, живыми или мертвыми. В отшельничестве — с природой, Богом. Но в жизни повседневной лучшее мышление — в конкретных образах, в реальных людях, принародно, не через театр, хотя театр и есть одна из форм соборного обмена мнением, но все же односторонняя.
Такие беседы напоминают сократовские, когда древние римляне возлежали и волшебной струей фалернского вина «гоняли мысли по телу».
Искусство духовного общения в Индии очень развито. Умение слушать — отличительный дар собеседников. Разговор должен идти не на уровне слов, а выявить что-то, стоящее за словами, то, что на уровне сердца. В такой атмосфере беседа превращается как бы в совместную медитацию на ту или иную тему. Беседы такого рода на хинди именуются сатсангом. Их самая характерная особенность — направленность в сторону высокого, вечного, беспредельного…
Сама беседа, вне зависимости от ее конечного результата, считается наградой за то хорошее, что человек совершил в этой или прошлой жизни…
— Берджу! Вы не пьете вина?! — дружелюбно спросил его сосед по застолью и друг — усатый, с проседью в волосах крестьянин.
— Мне мои коллеги строго-настрого запрещают это!
— Особенно Бахадур! — вставил Бету.
— Понимаем, понимаем! Животные не любят спиртного и пьяных. Это хорошо! — заметил дядя Виджай. — Но, Берджу, попробуй моего напитка! Сам делал! Какой запах! Нынче конопля цвела обильно! — и он поставил перед Берджу небольшую глиняную чашку.
В комнате стало уютнее и теплее. Глаза присутствующих подобрели. Исчезли морщинки у глаз и ртов. Отдохновение пришло в сердца тружеников. Пора и о душе подумать.
— Наша жизнь, — сказал Берджу, — отравляется мыслью о смерти, тенью неизвестного. А все оттого, что часто мы выпускаем из рук посох веры… А вера — это великий Ангел-хранитель на пути человеческого познания. Это — истинный вестник и помощник человеку. Ведь если бы Бог открыл нашему мышлению то, что ждет нас после разрушения нашего тела, могла бы исчезнуть жизнь на земле. Кто бы из вас в поте лица своего пахал, сеял и собирал урожай, мучился, страдал, болел, если бы знал, что там, на том свете, — благо? Но Бог «завесил» наше сознание. То тайна великая есть! — Берджу, как истинный артист, поднял палец кверху. — Но есть великий Ангел-хранитель — вера. Ее нам дали Великие Святые, вернее, дал Бог через них.
Все слушали поучительную речь Берджу со спокойствием и пристальным вниманием, переживая в воображении и душе каждое его слово и интонацию.
— Редким, избранным людям, — продолжал Берджу, — Творец открывает тайны бытия в раннем возрасте. Вы ведь все являетесь свидетелями, что именно в позднем возрасте, в старости, человеку по частям открываются тайны жизни. Всеобъемлюще тайна не открывается никому, а только по отдельным частям. Отсюда и вера у людей разная и порой сектантская, а не гармоничная. Даже Будда, великий Просветленный Гаутама, принес нам лишь часть тайны!.. — Берджу умолк.
— О, Берджу сладкоголосый! — негромко начал хозяин. — Я часто представляю Гаутаму. Каким он был, этот сын царя? Мне, землевладельцу из касты вайшьев, хотя здесь присутствуют мои друзья из каст паси, занимающиеся животноводством, шудров, выполняющие самую черную работу, чалматы — кожевники, но мы все — труженики… На грешной земле живет обезьяна, живут кошка и собака… Так, извините, я о Будде… Этот сын царя — не чета нам, беднякам — оставил богатство царства Капилавасту, и пошел к людям, проповедуя им истину, терпя лишения… Мне однажды приснился сон… Вижу я нашу вот эту улицу. Идет по ней Пресветлый Будда, тихо и скромно, в желтом одеянии, с чашей для подаяний в руках, погруженный в думы. Его спокойное лицо не было ни радостным, ни грустным, оно как будто освещалось улыбкой изнутри. Со скрытой улыбкой, спокойно, напоминая здоровое дитя, шел вперед Будда, ставя ногу так же, как и все его монахи, по точно предписанным правилам. Но его лицо и походка, его тихо опущенный взор, его свисающая рука и даже каждый палец на этой опущенной руке дышали миром, дышали совершенством. В них не чувствовалось никаких исканий, никакой подражательности; от них веяло кроткой неувядаемой безмятежностью, неугасимым светом, неугасимым миром…
Я смотрел на него, сидя на лавке, и не смог, как ни старался, оторваться, чтобы совершить подаяние Святому. Не смог даже промолвить слова, чтобы спросить его, о чем, не знаю сам… Мне стало тяжело дышать, и я проснулся. Весь потный, вышел за калитку. Полная луна заливала землю… Свет был густой, серебряно-желтый, как праздничное сари моей жены.