Огромное войско вышло из долины, чтобы покорить соседей, не познавших ужаса засухи и наслаждавшихся жизнью. Юный царь сам вел своих солдат, которые дрались свирепо и безжалостно — еще бы, за спиной у них была смерть от жажды. Они победили всех и теперь могли пить воду из чужих рек. Но им было мало этого — они мечтали наполнить до краев свой пруд, символ процветания их родины.
Но сколько они ни строили каналов, сколько ни приводили сюда щедрые струи воды, вся она немедленно просачивалась и уходила под землю. Царь приказал даже носить воду ведрами и сам зачерпнул первое и принес к пруду, но и это не помогло. Пруд не хотел принимать ворованную воду.
Тогда владыка задумал принести земле невиданную жертву в надежде на то, что она смягчится и перестанет гневаться на людей. Он приказал разобрать свой дворец, построенный в лучшие времена из золотых кирпичей. Это золото, а также то, что было захвачено у соседей, расплавили в огромных котлах и разом слили в пруд.
Он заблестел так ослепительно, что никто не мог смотреть на него. Люди отвернулись, а когда решились взглянуть, как принята их жертва, то увидели, что золото превратилось в грязь, отвратительно хлюпающую там, где сияла когда-то голубизной дарившая жизнь вода.
Земля не приняла их жертвы, и, постояв молча на счастливом в прежние времена берегу, они собрались и ушли из этих мест искать нового счастья. Все, кроме царя, который остаток жизни провел среди развалин своих владений, проклиная тот час, когда решил спасти народ войной, убийством и кровью.
Джавед еще и сам не знал, как закончит поэму. Было ли даровано прощение познавшему всю глубину раскаяния несчастному царю или нет искупления за такие прегрешения. «Может, потому и не дается мне моя поэма, что я еще не готов решить этот вопрос? — думал он нередко. — Может быть, тема слишком глубока для молодого человека, постигшего только верхи книжной мудрости и даже не приблизившегося к мудрости Божественной?»
Однако оставить это свое дитя до той поры, когда ответы станут для него так же очевидны, как вопросы, он не мог — поэма мучила его, жила в нем, не давала покоя. Если бы он был способен ждать просветления, он ждал бы. Но его не покидало предчувствие, что ворота откроются только тому, кто стучит, а не ждет рассвета и возвращения сторожей.
Ну а дверь собственного дома отворилась для него немедленно, как только он подошел к ним.
— Господин, даже не знаю как сказать, — замялся привратник. — У вас гость, и мне пришлось впустить его…
— И что в этом особенного, Насиб? — пожал плечами Джавед. — Ты поступил совершенно правильно — не ждать же моим друзьям у порога.
— Это не друг, сэр, — потупил глаза слуга. — Это… Чадди-шах.
— Кто? — удивился хозяин. — Вчерашний оборванец?
— Именно так, — кивнул Насиб. — Он ворвался со страшным криком, что ему нужно вас видеть, а госпожи до сих пор нет, и мне не у кого было спросить…
— Где он? — перебил слугу Джавед, быстро переходя в дом. — Куда ты провел этого пройдоху?
— Теперь ты называешь меня пройдохой? — раздался зычный крик сверху, с галереи, и, подняв глаза, Джавед увидел своего вчерашнего гостя.
— О, да ты сегодня франт! — усмехнулся он. — С предыдущим твоим нарядом просто не сравнить. Сегодня я назвал бы тебя скорее денди, чем Чадди-шахом.
Секандар подбежал к лестнице и устремился вниз, перепрыгивая через ступеньки. Лицо его сделалось багровым от злости, а пальцы сами собой сжались в кулаки.
Джавед с удивлением смотрел на него, гадая о том, что опять привело сюда непрошеного гостя и отчего он так взволнован. Может, теперь у него украли автомобиль, и он явился, чтобы при помощи какого-нибудь фрукта или овоща, баклажана, например, отобрать машину у хозяина дома?
Во всяком случае в серьезности намерений Секандара было трудно сомневаться. Он подскочил к Джаведу и, вцепившись в его ширвани, почти поднял в воздух своего недоумевающего противника. При этом он еще издавал какой-то сдавленный рык, прерываемый время от времени скрипом зубов.
— Эй, спокойно, приятель! — воскликнул Джавед. — Что это с тобой? Я сейчас позову слуг, и они вышвырнут тебя из дома, куда ты и приглашен-то не был!