В это время Бету позвала мать.
— Я здесь, мама! — как ни в чем не бывало, отозвался он. — Приходил тот человек, с которым ты подрался! — более внятно объяснил Бету.
Берджу почесал затылок, посмотрел по сторонам и задумчиво спросил:
— А зачем он приходил?
— Он хотел увезти маму с собой! — выпалила Алака. — А она не пошла! — гордо подчеркнула девочка.
— Да как он посмел явиться? — сжав кулаки, вскрикнул артист.
— Тише, тише! — оглядываясь, попросил Бету и приложил к губам указательный палец. — Он говорил, что очень тоскует и жить без нее не может и попросил ее вернуться назад.
— Она отказалась и выгнала дядю и тетю! — проинформировал домашний «осведомитель» — Алака.
— Хорошо! — нахмурился Берджу. — Я все выясню.
— С кем вы там шепчетесь? — донеслось из дома. — Кто здесь? Сейчас посмотрю! — Анита вышла во двор и повернула за угол. Перед ней стояли дети и Берджу, словно пойманные с поличным воришки.
— И ты здесь? — улыбнулась она, чтобы снять напряжение.
— Да, представь, — промямлил тот.
— А что ты здесь делаешь? — лукаво спросила Анита.
— Ну, понимаешь, я… хотел узнать, что за люди… — заикался артист.
— Какие еще люди? — перебила его женщина. — У нас продукты кончаются, а тебе все равно. Надо сегодня же отоварить все карточки.
— Не волнуйтесь по пустякам, госпожа! — с облегчением ответил Берджу. — Я сейчас же, мигом! Вот так! Ко мне, Бахадур! — скомандовал он и хотел было пуститься в дорогу, но увидел, что путь отрезан: перед ним стояли Бету и Алака и хитро смотрели на него, спрятав руки за спину.
— Отец! Лучше мы сходим в магазин! — дуэтом предложили они.
— Вы? — удивился он.
— Отец, мне кажется, сейчас очень удобный случай, — скороговоркой произнес смышленый Бету, как будто опасаясь, что его смелость может иссякнуть.
— Чтобы подойти и взять маму за руку! — закончила сестра его мысль. Эта малышка не уступала своему братцу в проницательности и тонком понимании психологических нюансов.
— Подойди к ней! Подойди! — подбадривал и вместе с тем настаивал Бету, вселяя в отца уверенность.
Берджу был благодарен своим заботливым и понимающим детям.
«Что бы я делал без них?» — подумал он и, не сказав ни слова, решительно вошел в хижину.
«Внимай полезной речи, пусть она исходит от ребенка; не слушай дурных речей, пусть они исходят от старика».
Медленной походкой влюбленный подошел к Аните, которая как бы почувствовав решимость, исходившую от приближавшегося к ней высокого и статного мужчины, заволновалась, бросила тряпку и принялась вытирать полотенцем руки. Берджу мягко дотронулся до ее плеча. Она, не оборачиваясь к нему, опустила голову… А он, сам не понимая, откуда у него появилось столько храбрости, заговорил нежно и страстно:
— Я люблю тебя больше всего на свете, я не могу больше жить без тебя, я умру, если потеряю тебя! — частил он, произнося слова влюбленных, которые всегда банальны и тем не менее вечны, как сама любовь. Не дожидаясь ее реакции на свои слова, он, как нашаливший подросток, выскочил из дома вне себя от радости.
Через несколько минут Берджу вернулся, сияющий. У него на глазах стояли слезы, слезы таинственного восторга, слезы его любящей и чистой души. Он снова подошел к Аните и услышал ее неровное дыхание. Ее черные глаза, как зеркало, отражали все, что переживал Берджу. Ему стало весело и немного страшновато. Радость томительно разливалась в нем, и он громко запел, мягко пританцовывая:
Анита, оживленная и сияющая, как Бенгальский залив весенним утром, кружилась в танце рядом с Берджу. Только им, этим счастливым влюбленным, было известно, как помогает древнее искусство пения и танца совершить великую тайну признания.
Он взял ее за руку.
— Анита, будьте моей женой… если…
Она резко обернулась к нему и поглядела на Берджу широко раскрытыми глазами, в которых комедиант увидел то, чего нельзя высказать никакими словами. Ему показалось, что они одни во всей Вселенной, во всем мире…
Спустя неделю в храме Вишну, у священного огня совершался обряд бракосочетания Аниты и Берджу.
Брахман, провозглашая мантры, бросал в огонь масло гхи и лепестки роз. Жених надел на шею невесты обручальное ожерелье — мангаль-сутру, которое представляло собой нитку черных и золотых бусинок. Бету омыл ноги новобрачных водой, налитой в небольшой металлический таз.