— О, Берджу! Ты у меня — великий знаток Индии и ее культуры! Ты — великий волшебник!
— И бедный комедиант! — вставил он.
Бахадур, положив голову на передние лапы, слушал мирный разговор своего великого хозяина и его помощницы, главной правительницы дома. С тех пор, как появилась эта женщина, желудок Бахадура никогда не испытывал лишений, отчего шерсть его теперь блестела, как парчовый халат раджи.
— Анита, отчего ты спросила меня о железнодорожном переезде на Гарден-роуд и о том, родные ли мне Бету и Алака? Разве между этим есть какая-то связь?
— Так они родные тебе? А кто их мать? Кто выносил их под сердцем своим? А?
— Видишь ли, — Берджу подошел к жене и взял ее за плечо, — Бету — подкидыш! Я жил один. Вернее, со мной были обезьянка-хануман и Бахадур и больше никого на свете. Я и сам рано остался сиротой. Однажды я шел по улице. Было темно, но в лунном свете я увидел младенца, который лежал на тротуаре, завернутый в пеленку. Я, не раздумывая, забрал его и стал растить и воспитывать. Ты была свидетельницей и того, как я хотел отдать ему чужим, но богатым людям ради его же блага! Но ты знаешь, что из этого вышло. Нет! Больше я никому не отдам моего мальчика! Может быть, ты задумала что-нибудь насчет Алаки? — встревожился он.
— Нет, нет, дорогой! Что ты придумал! Это исключено! Кто же отдает своих детей?! — она осеклась и внимательно посмотрела на спокойное лицо своего супруга, освещенное луной.
— А теперь, Анита, послушай историю Алаки. Однажды, в сезон дождей, четыре с лишним года назад, мы с Бахадуром брели по дороге. За спиной у меня мок под дождем Бету, на правом плече — Божанди. Барабан неприятно ударял меня по бедру при каждом шаге. Бахадур тащил узел с канатом, флейтой и кольцом. Мы ужасно устали и проголодались и потому плелись очень медленно. Какие там выступления в сезон дождей! Мы были на Кроуфордском рынке, прошли мимо Ипподрома, потом по Гарден-роуд приблизились к тому самому переезду, о котором ты мне говорила. И вдруг Божанди и Бахадур обнаружили в контейнере для мусора плачущего младенца. Обезьянка прижала его к себе и не хотела ни за что выпускать из рук. Я молился, чтобы Всевышний освободил меня от нового испытания, говорил, что не подряжался подбирать всех подкидышей, приказывал своим питомцам положить «находку» на место, но они упрямо не подчинялись моим командам. Я не был уверен, что смогу прокормить еще одного ребенка. Тот день, когда это случилось, запомнился мне навсегда…
— Когда это было? — отрывисто спросила Анита.
— Сезон дождей — барсат — длится с июля по сентябрь. Так это было десятого сентября. Это я знаю точно! Хоть ночью разбуди — отвечу. Так вот, Бахадур, подлец, схватил меня за штанину, когда я хотел уйти, и чуть не разорвал ее, не выпуская из пасти. Последние мои штаны! Представляешь, как он с ними обошелся?! А хануман так прижимала ребенка, словно собиралась тут же кормить его своей грудью. Я подошел и посмотрел на младенца. Он был весь мокрый и, конечно, продрог. А уж как он кричал! И мое сердце не выдержало: я взял его, несмотря на то, что нам и самим порой совершенно нечего было есть. И горсти риса не бывало иногда в нашей лачуге. Но Бог дал, все пережили. Видишь, какая растет красавица?! Каков у нее голосок, грация?! Алака, моя дочурка, обещает быть чудесной девушкой, не правда ли?! — гордо закончил он свой рассказ и вздохнул. Потом Берджу с любопытством посмотрел на Аниту. Она напоминала ему богиню Сарасвати, всю в лунных лучах. Не хватало только лютни. — Она будет такой, как ты, Анита! Такой же красивой, умной и прекрасной, как богиня! — добавил он.
— Боже мой! Берджу! — тревожно и радостно воскликнула Анита, словно первооткрыватель, увидевший землю среди пустынных вод.
— Что такое? О чем ты, дорогая? — захлопал тот глазами, ничего не понимая.
— О том, что Алака — моя дочь!
— В этом никто не сомневается! — успокоил ее фокусник будничным тоном.
— Нет, нет! Ты не понял! — Анита порывисто схватила мужа за руку и притянула к себе. Они сели на скамейку рядом с клумбой тюльпанов. — Алака — моя дочь!
— В каком смысле? — переспросил растерявшийся Берджу.
— В том смысле, что я родила ее…
Артист застыл, как изваяние языческого божества. На языке у него вертелся вопрос, который он не смел произнести. Кое-как справившись со своим замешательством, он еле слышно выдавил из себя:
— Ты?! Как же так?!
— Когда родился ребенок, я решила снова вернуться к Авенашу, но он не признал его своим и снова выгнал нас вон, прямо под дождь. Этому всячески способствовала свекровь. И все по той же причине: оттого, что я осталась без наследства, так как мой отец разорился. Деньги оказались для них священней самой жизни на земле, как говорится, волосы дороже головы!.. Напоследок они оскорбили меня такими страшными словами, что и повторять не хочется, заодно облив грязью и мою невинную девочку… Я ведь даже не успела дать ей имени…