Она отошла в угол и отвернулась. Ахтару показалось, что ей больно смотреть на него или, может быть, противно.
— Уходите, — тихо произнесла женщина, не поворачивая головы. — Никогда не приходите сюда, слышите? Купите себе все, что вам нужно для того, чтоб развлечься. Я не продаюсь.
Никогда Наваз не испытывал такого презрения к себе, как в эту минуту. Он пытался унизить ее, а унижен сам. «Где твое благородство, где твоя честь? — с горечью думал он. — Ты никогда бы не позволил себе так обращаться с женщиной, кто бы она ни была. И вот итог: танцовщица в сто раз достойнее тебя, ты чувствуешь свое ничтожество перед ней. И все это на глазах у Джахангира!» Он метнулся к двери, надеясь, что, как только переступит порог этого дома, кошмар закончится и он навсегда забудет о своем постыдном поведении здесь, но услышал за своей спиной оклик.
— Постой-ка, дорогой шурин! — насмешливо проговорил Джахангир. — Я должен кое-что объяснить Хусне, не так ли?
Ахтар остановился. Его уход и так напоминал бегство, а тут еще Джахангир! Какие новые унижения он ему готовит?
— Ты думаешь, Хусна, этот молодой человек пришел сюда случайно, привлеченный слухами о твоей красоте? — сказал тот женщине. — Нет, он здесь не для того, чтобы купить тебя. Это Ахтар Наваз, брат моей жены. Он охраняет здесь ее интересы.
— Ах вот как! — прикусила губу Хусна. — Это многое объясняет…
— Ты хочешь еще что-нибудь сказать? — с ненавистью глядя на Джахангира, спросил Ахтар. — Нет? Тогда я пойду.
— Нет, постойте! — на этот раз его остановила Хусна. — Вы пришли в мой дом, дом танцовщицы, и я хочу танцевать для вас.
Все, о чем мечтал сейчас Ахтар, это уйти отсюда, но в ее голосе была такая сила, что он не смог открыть дверь. Хусна дернула шнурок колокольчика, и через минуту в зале появились музыканты. Один из них принялся постукивать кончиками пальцев по табла, другой — водить смычком по саранги, третий достал флейту шахнай. Наконец они были готовы и ждали знака Хусны, вышедшей на середину зала.
Закрыв глаза, женщина готовилась танцевать. Она сняла вуаль, так что стала видна ее коса, скрепленная несколькими рядами жемчужных нитей. Кружевное платье жемчужно-серого цвета подчеркивало стройный стан Хусны, ее высокий рост и длинные ноги. Вдруг она открыла глаза, и в ту же секунду полилась музыка.
Хусна танцевала катках — особый вид индийского танца, сочетающий в себе элементы многих танцевальных школ. Ахтар с детства любил и знал этот танец, как каждый лакхнаусец, имевший возможность наслаждаться искусством танцовщиц. Здесь, в Северной Индии, каткаху пришлось приспособиться к особым условиям, и он, как и многое другое, соединил в себе индуистские и мусульманские элементы. Классический катках — танец эпический, у него всегда есть основа, своеобразное «либретто». Это может быть индуистская легенда — например о любви бога Кришны к прекрасной пастушке Радхе, вдохновлявшая многих исполнительниц, но может быть и персидская газель.
Хусна танцевала катках по-своему, в куда более свободной форме, чем предписывала традиция. И уже через несколько минут Ахтару стало ясно, что она может себе это позволить, потому что Хусна владела своим искусством в совершенстве.
История, избранная ею для рассказа, была о любви и смерти. Ахтар без труда читал язык ее жестов, не переставая удивляться их скульптурности и выразительности. Вот юная девушка, счастливая и невинная, протягивает руки навстречу счастью. А вот ее путь по долине добра и зла, среди угрожающих, соблазняющих, покупающих демонов. Она бежит от них, стараясь спастись от опасности, но они настигают, впиваются в ее тело острыми когтями, и кажется, нет ей надежды. Она измучена, обессилена, но вот опять встает солнце, дарующее свет, настает день, принося не только боль, но и встречу с любовью.
Хусна двигалась легко и стремительно. Ее лицо становилось то озорным и лукавым, то удивленно-глуповатым, то задумчивым, то кокетливым, то испуганным. Влюбленность сменялась решительностью, растроганность — гневом. На этом удивительном лице жили отдельной жизнью чудесные глаза, в которых порой сосредоточивался весь смысл исполняемого танца. Ахтар видел перед собой не просто танцовщицу, а прекрасную драматическую актрису.
Дробь табла рассыпалась под сводами, и в такт ей звенели браслеты. Темп танца все убыстрялся. Тонкие руки танцовщицы стремительно взлетали, словно языки пламени, и неожиданно бессильно опускались. Бедра вызывающе колебались в быстром ритме барабана. В момент наивысшего напряжения музыка неожиданно прекратилась, чтобы через мгновение разразиться снова — в еще более яростном темпе.