Тем временем в центр зала вышел сам Малик Амвар и объявил мушаир открытым. Старички-судьи, посовещавшись, выбрали именно его своим председателем — и в знак признания заслуг перед городом, и из уважения к хозяину приютившего турнир дома. Отец Фейруз просто просиял, услышав об их решении, и со всей возможной торжественностью приступил к своим обязанностям. Джавед наблюдал за его реакцией и с досадой убеждался в правоте сестры: Малик Амвар, похоже, действительно на редкость тщеславный человек, и это придется учитывать в общении с ним. Хотя, надо признать, у него есть хотя бы один повод для несомненной гордости — Фейруз, его дочь, а кто еще мог бы похвастаться этим?
В наступившей тишине начал читать свои стихи первый из претендентов. Джавед заставил себя отвлечься от размышлений об отце девушки и вслушаться в его чтение. Юноша читал нараспев, как принято испокон веков на мушаирах, его голос — красивый и чистый — разносился по всему залу. Однако других достоинств у первого конкурсанта, кроме приятного голоса, не оказалось, и Джавед мог вернуться к своим мыслям, не опасаясь, что пропустит что-нибудь интересное.
Следующим был немолодой уже человек, богатый землевладелец из расположенной рядом с Лакхнау деревни. Его знали все, кто интересовался поэзией, потому что он не пропускал ни одного мушаира, издавал за свой счет книжки стихов, которые ему приходилось дарить своим знакомым пачками, потому что за все годы его бурной творческой жизни куплено было только два экземпляра, да и то, как утверждали злые языки, им самим. Зал милосердно выслушал жертву собственной страсти и вежливо похлопал ему. Несчастный в ответ принялся кланяться так, будто его наградили овацией, да еще хотел продолжить чтение, что ему, впрочем, не позволили судьи.
Третий и четвертый поэты были бы совсем не плохи, если бы погодили с выступлениями хотя бы годика два. Несмотря на очевидные способности, им стоило дождаться, пока талант окрепнет, пока появится опыт. Один не слишком удачно справлялся с рифмами, у другого то и дело ломался ритм, что совершенно недопустимо в рубаи.
Зато следующим был молодой преподаватель университета, которого считали мастером стиха и надеждой лакхнаусской школы поэзии урду. Тут уж Джавед ловил каждое слово, однако наслаждаться красотой и величавостью поэмы мешало то, что он все время пытался сравнить ее со своим творчеством, оценивая достоинства стихов с точки зрения возможности победы на турнире. По мере чтения Джавед с радостью понял, что, несмотря на замечательную талантливость поэмы, она не будет по достоинству оценена в этой обстановке, потому что выбранный автором исторический сюжет и то, что выступление оказалось довольно долгим, не слишком соответствует общему настроению зала. Выступив с таким произведением среди поэтов, можно было надеяться на восторг и признание, но когда в зале девушки-выпускницы и их родители, далекие от внутренних литературных проблем, не слишком искушенные в стихосложении, у преподавателя университета почти нет шансов на победу. Несмотря на бурные аплодисменты, которыми его проводили, никто не настаивал на продолжении чтения и не просил повторить полюбившуюся строфу, как это бывает, когда зал в искреннем восторге не хочет отпускать своего избранника.
Перед Джаведом выступал юноша, у которого, кажется, было все для успеха — и приятная внешность, и красивый тембр голоса, и выигрышная, легкая тема стихотворения, и неплохие рифмы, но все-таки главное отсутствовало. Его поэзия была похожа на изящный плафон, в котором не горит лампа — как он ни хорош, света от него не дождаться. Не было души, вкладываемой истинными поэтами в каждую свою строчку, а потому все щедро разбросанные в них красивости оставались безжизненными и не трогали слушателя.
«Отличный фон для моего выступления!» — злорадно подумал Джавед. Он тут же проникся духом состязательности и внес в свое отношение к турниру всю присущую ему в высокой степени страстность. Теперь были позабыты все волнения предыдущих дней, все соображения о том, что поэзия несовместима с желанием первенства. Джавед хотел победить, отличиться, заставить всех говорить о себе и смело ринулся на завоевание лавров.
Он встал перед судьями, стараясь, чтобы Фейруз никак не могла попасть в поле его зрения, и на мгновение закрыл глаза. Именно ее, от которой с таким упорством отворачивался, он призвал себе на помощь, мысленно прося вдохнуть в него сейчас вдохновение, которое необходимо не только при написании стихов, но и при их исполнении.