начал Джавед, и в зале сразу установилась та особая тишина, которая всегда означает настоящее внимание, а не просто молчание из одного приличия или снисхождения к автору.
Даже неугомонные девушки, куда больше озабоченные тем, как выглядят их прически, чем стихами, перестали шуршать шелком платьев и ронять на пол сумочки. Они вдруг впервые за весь вечер осознали, что присутствуют в месте, где поэты рассказывают о своей любви, — а эта тема всегда казалась им единственной достойной внимания. Как красиво говорит о своем чувстве этот очень симпатичный молодой человек, который к тому же им не совсем чужой — ведь он брат одной из них, Мариам. Каждая испытывала зависть к неизвестной красавице, вдохновившей его на эти стихи, и представляла себя на ее месте. Какие у поэта красивые глаза, как он высок и широкоплеч! А осанка! Все эти качества, несомненно, придают его творчеству особое очарование.
Джавед закончил чтение и с наслаждением вслушивался в красноречивое молчание зала, будто боявшегося разорвать таинственную связь, что установилась между поэтом и слушателями. Эта тишина означала его успех, и последовавшие за ней аплодисменты подтвердили это.
Зал устроил овацию, выкрикивая его имя, неистовствовал. Почтенные отцы семейств и их дородные жены вдруг опять почувствовали себя юными, влюбленными созданиями, вспомнили, как звенят браслеты на руках торопящейся на свидание девушки, как прекрасно ночное небо, усеянное тысячами звезд, каждая из которых шепчет имя любимой. Люди начали улыбаться, с нежностью смотреть друг на друга — и на поэта, с удовольствием кланявшегося им в благодарность за признание.
Джавед сделал вид, что собирается вернуться на свое место, хотя знал, что его не отпустят, и через мгновение убедился в этом. Публика требовала новых стихов и, противореча себе, просила повторить это, награждала его лестными эпитетами, требовала немедля присудить ему победу.
— У нас есть еще участники, — вынужден был вмешаться Малик Амвар как председатель судейской коллегии. — Мы не можем лишить остальных права представить свои творения на ваш суд.
Он вопросительно смотрел на Джаведа, и тот с подчеркнутой скромностью немедленно отправился к своему креслу, всем своим видом показывая, как он рад возможности услужить следующему конкурсанту, уступив ему свое место в центре зала.
Но когда через некоторое время стало ясно, что никто из оставшихся не сможет составить конкуренцию полюбившемуся публике автору, зрители вновь стали требовать стихов своего нового кумира. Джавед не торопился начать чтение, пока Малик Амвар лично не пригласил его сделать это. Тогда юноша отвесил в сторону председательствующего учтивый поклон и со словами: «Если вам угодно…» — вернулся в центр зала, к радости публики и особенно Мариам, увидевшей и оценившей все предпринятые братом маневры с далеко идущими последствиями. «Ну и дипломат, — поразилась она, глядя, как ловко он создает впечатление, что полностью отдает себя в руки почтенного Малик Амвара. — Не ожидала от этого растяпы!»
Теперь Джавед уже не боялся случайно коснуться взглядом Фейруз и растеряться от этого. Он сам искал ее глазами и наконец наткнулся на ее счастливое лицо, горевшее восторгом его победы.
Прочтя эти строчки, Джавед вдруг испугался того, что сделал. Ему показалось, что все должны понять, кому он посвящает каждое слово, каждый звук своих стихов. Не может быть, чтоб присутствующие не догадались, кем они навеяны, это же так ясно, так заметно!
Он прервался, оглядываясь по сторонам в поисках реакции, но она была обычной — люди, затаив дыхание, слушали его, никто не поворачивался к Фейруз, не показывал на нее пальцем, не шушукался. Они смотрели только на поэта, он казался им главным действующим лицом этой истории о любви.