Ахтар широко открытыми глазами следил за ней и — она чувствовала — любовался ею. Он называл ее волшебницей, аплодировал, всплескивал руками от восхищения. Но это все.
Потом он вставал и, вежливо простившись, уходил. Ни разу не поцеловал ее, не коснулся даже ее руки. Дверь закрывалась за ним, и Хусной овладевало отчаяние. Ей казалось, что она все сделала не так, что она огорчила его, испугала своей бурной радостью, может быть, надела слишком блестящее платье — такое, что ему было неловко обнять ее стан…
Скоро сомнения стали рассеиваться. Дело было не в том, как себя вела и что говорила Хусна, — он все это находил превосходным, изысканным, достойным восхищения. Дело было в нем самом, и ей пришлось это понять.
Она слишком нравилась ему, казалась слишком необыкновенным созданием, чтобы он мог позволить себе вольность. Но при этом он и не думал о ней как о женщине, которую можно полюбить, сделать своей подругой, спутницей жизни, женой. Для него Хусна была неожиданной встречей с таинственной и очаровывающей красотой, почти предметом искусства. Она имела над ним власть, какую имеет ее музыка, чарующий пейзаж, горящая звезда. Кто же осмелится трогать звезду руками? Да и влюбляются в звезды только поэты, а Ахтар Наваз никогда не писал стихов.
Хусна оказалась в положении женщины, которой любуются, но не любят, восхищаются, но не хотят обладать. И с этим пришлось смириться. Какой уж тут бунт, когда его вечерние посещения — это все, ради чего она теперь жила. Пусть она не нужна ему как женщина, Хусна будет петь и танцевать, острить и смеяться так, что он все равно не сможет не приходить к ней. Только бы ждать его, радоваться появлению, чувствовать присутствие и каждый раз надеяться, что сегодня что-нибудь изменится… Хотя такие люди, как он, не меняются, они слишком цельные, слишком чистые и лишенные внутренней борьбы, чтобы допустить необходимость что-то в себе изменить…
Хусна машинально взяла в руки небольшое зеркальце, чтобы посмотреть, идут ли ей новые серьги, купленные только сегодня. Тяжелые подвески-полумесяцы, окаймленные рядом небольших сапфиров, оттягивали маленькие ушки, полузакрытые прядями выбившихся из прически волос. Хусна немедленно распустила косу и стал ее переплетать, опасаясь, что сейчас войдет Ахтар и она покажется ему на глаза с испорченной прической.
Быстрые пальцы в перстнях замелькали среди иссиня-черной волны душистых волос, туго плетя тяжелый венок косы. Занявшись этим с детства привычным и любимым делом, она и сама не заметила, как затянула старинную песню:
— Уже нашла — и жениха, и драгоценности, — раздался сзади мужской голос.
Хусна, не разобрав, резко обернулась, надеясь, что это тот, кого она ждала. Однако перед ней стоял Джахангир и улыбался неловкой улыбкой.
— Видишь, меня еще пускают сюда твои слуги, — смущенно сказал он, глядя, как сразу погас ее вспыхнувший было взгляд. — Хотя я боялся, что получу отказ.
У Хусны вдруг сжалось сердце от жалости к нему. Кому, как не ей, понять, что чувствует человек, когда его любовь отвергнута, когда все лучшее, что он готов дать любимому человеку, оказывается ненужным.
Она протянула ему руку, которую он сразу же прижал к губам.
— С днем рождения, дорогая! — нежно сказал Джахангир. — Пусть жизнь твоя продлится столько лет, сколько камней в этом ожерелье.
Он полез в карман пиджака и вытащил небольшую коробочку. Когда приподнялась крышка, Хусна увидела сдержанное свечение благородных изумрудов, своих любимых камней, в изящной оправе из белого золота. Все вместе они составляли роскошное и изысканное ожерелье. У Джахангира был безупречный вкус, и он умел делать подарки.
— И сколько же в нем камней? — спросила танцовщица, касаясь пальцами прохладной поверхности изумрудов. — Сколько мне еще мучиться?
— Больше ста, — ответил Джахангир. — И не мучиться, а наслаждаться.
— Я не хочу столько! Я не хочу жить столько лет! — с испугом воскликнула Хусна, как будто Джахангир принес ей не украшение, а приговор.