Женщина приблизилась к нему решительными шагами, чтобы лучше видеть глаза мужа. Непроницаемо черные, они выражали сейчас гнев.
— Нет, Джахангир, это были не грабители. Они прекрасно знали и тебя, и… — женщина не стала произносить имя соперницы. По изменившемуся лицу мужа Насемар поняла, что вопросы ему не нравятся.
— Послушай, Насемар! — Он резко встал, чуть не опрокинув кресло. — Я не собираюсь терпеть твои очередные глупости. Даже ревность должна иметь пределы.
— Я не о ревности говорю…
Она взглянула ему в глаза. Какая-то искра пробежала между ними. Насемар почувствовала смутную догадку, такую страшную, что она прогнала ее прочь.
Женщина повернулась и вышла из кабинета.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Каскадом огней и иллюминации, ревом труб и стуком барабанов обрушился на Лакхнау праздник — мухаррам. Для мусульман-шиитов это дни скорби по семье своего главы Али, «праведного халифа» и двоюродного брата пророка Мухаммеда. Когда-то, согласно преданиям, прямые наследники Мухаммеда были отстранены с ведущих позиций в общине верующих мусульман, а их место заняли самозванцы. Али был убит, его старший сын — второй шиитский имам — отравлен. На защиту прав семьи пророка выступил младший сын Али, третий шиитский имам — Хусейн.
В сентябре 680 года по грегорианскому календарю отряд Хусейна, изнемогающий от жажды и борьбы с многократно превосходящим по численности войском халифа Язида, был полностью разбит. Победители перебили горстку воинов и принесли в Дамаск отрубленные головы Хусейна, его брата Аббаса и племянника Касима.
С тех пор шииты — то есть сторонники Али — навсегда потеряли ведущее положение в мусульманском мире. Но, разбросанные по всему свету, они до сих пор свято чтят память своих мучеников и верят, что попадут в рай, если хотя бы один раз в жизни прольют за них кровь и слезы.
В годовщину страшной гибели своих героев шииты устраивают кровавые шествия на улицах индийских и пакистанских городов, которые продолжаются десять дней. По всему Лакхнау в это время они устанавливают знамена перед зажженными светильниками, ставят шесты с хвостами яков — символами королевской власти, благовонные палочки на подставках, развешивают гирлянды цветов. В эпицентре празднования — у Большой Имамбары — кладут камень с отпечатком ступни пророка — кадам-е расул. Когда всходит луна, перед знаменами поют хоры мальчиков о страшной битве в центре безводной пустыни. После таких ночных бдений, в которых участвует все мусульманское население города, присутствующим раздают сладости и шербет.
Джавед совсем перестал спать в это время. Он с детства любил мухаррам с его особой, печальной поэтичностью, немного мрачной, но захватывающей и производящей сильное впечатление. Все дни он проводил в центре города, наблюдая, как одно ритуальное шествие сменяется другим, а ночью слушал хор, распевающий суры из Корана.
На пятую ночь мухаррама Джавед отправился в одну из имамбар, на широком заднем дворе которой должен был состояться матам — обряд хождения по огню. Здесь уже вырыли неглубокую четырехугольную канаву, по краям которой была низкая глиняная насыпь. Ее копают каждый год заново, причем в торжественной обстановке: как только на небе покажется молодой месяц, самые почтенные шииты начинают обряд выкапывания ямы для матама.
У края ее толпились участники, разглядывая горящие угли, рассыпанные по дну. Им очень скоро предстояло попробовать этот огонь на своей коже.
Певцы затянули заунывную песню о муках Хусейна, а на дорожку из углей вышел дервиш в длинной темной юбке. Полузакрыв глаза, он стал мелкими шажками пританцовывать на углях, ступая осторожно и вместе с тем уверенно. Через некоторое время он уступил место другим, и на дорожку один за другим стали выпрыгивать все новые и новые люди. Каждый держал в руках меч или хотя бы палку, которой воинственно махал, угрожая врагам пророка. Менее отважные довольствовались тем, что бегали вокруг огненной дорожки и кричали:
— О, Хусейн! Король Хусейн! Оставайся с нами! Хаэ! Хаэ! Беда! Горе нам, потерявшим тебя!
На другом конце лужайки выкопали для себя такую же яму женщины. Они не танцевали на углях, а сидели кругом в своих красивых платьях из блестящей черной ткани, напевали суры и в песенном ритме ударяли себя в грудь:
— Хаэ, хаэ, благородные воины! Все трое погибли! Как нам жить, когда они мертвы!
Джавед смотрел на них и пытался понять, что они чувствуют при этом. За умершего ли столько веков назад болит их сердце или каждая оплакивает сегодняшнюю боль, пользуясь этим старинным образом мучеников за веру и правду. Сам он не находил в своей душе к несчастным погибшим ничего, кроме человеческого сожаления и благодарности за прекрасный поэтический символ. В нем не было религиозного экстаза, чувства своей сопричастности с их судьбами. Их смерть не стала для него личной глубокой трагедией. Но может быть, в нем недостаточно крепка вера, а все эти люди, проливающие слезы от мыслей о судьбе Хусейна, куда глубже прониклись религиозной мудростью, приближая себя к спасению.