Не приближаясь к коню на несколько метров, шли, ударяя себя по обнаженным телам — то по груди, то по бокам — кающиеся грешники. Одни раздирали себе кожу при помощи стальных ежей или круглых латунных щеток, другие — деревянными палками или острыми камнями. У некоторых в руках были плетки.
— Ху-сейн! Ху-сейн! — ритмично выкрикивали они в такт наносимым ударам.
За ними двигались те, кто хотел наказать себя еще более жестоко. Тела их были забрызганы свежей и уже успевшей засохнуть кровью. Они время от времени наносили себе удары длинными острыми ножами или били себя цепями с остро заточенными ключками так, что кровь брызгала во все стороны. Почти все из них держались парами, чтобы поощрять друг друга к новым ударам. Многие обнажились по пояс, другие надели длинные белые рубахи, на которых кровь смотрится еще эффектней.
Джавед, уже неоднократно видевший это зрелище, опять впал в состояние столбняка, почти безотчетно наблюдая, как приплясывают по пыльной дороге самобичеватели, как мотаются из стороны в сторону их головы, будто шейные позвонки уже перебиты. «Это просто одержимые бесами! Какое тут может быть религиозное чувство? Какое очищение? У них пена на губах, они ничего не видят, не понимают!» — думал он, слушая истошные крики:
— Я Хусейн! Вот моя кровь! Я Хусейн!
Рядом со многими из них, не смея приблизиться, шли жены, отцы, сыновья, чтобы присматривать за своими родными и в случае, если те окончательно решат расстаться с жизнью, остановить их. Здесь же присутствовало много полицейских, следивших за тем, чтобы те, в ком на десятый день поминовения мучеников вскипела кровь, не начали кровопролития, придравшись к неуместной шутке, улыбке или даже взгляду какого-нибудь иноверца. В такой день весь город может, как спичка, вспыхнуть от случайной драки во время шествия — люди взвинчены, их нервы натянуты до предела, и накопившиеся беспокойство и усталость ищут выхода.
Джавед пробился между восхищенными зрителями и, давая себе слово, что это было последнее его посещение шествия самобичевателей, быстро пошел прочь от главной улицы. Внезапно юноша заметил, что не он один не выдержал кровавого зрелища. У фонтана стояла, прижимая к глазам платок, Фейруз, которую он так долго искал все эти дни.
Поэт бросился к ней, сразу же забыв обо всем, что довелось ему увидеть.
— Джавед! Какой кошмар там происходит! Как они так могут? И зачем все это?! — бросилась к нему девушка.
— Ты в первый раз это видела? — спросил Джавед.
— Да, и не думаю, что захотела бы еще раз! — прошептала испуганная Фейруз. — Папа разрешил мне подождать их здесь. А ты? Ты что, тоже смотрел на это?
— Да, — признался Джавед, пряча глаза. — Сам не знаю, почему я опять отправился сюда. Не пойду больше.
— Садись, побудь со мной немного. — Фейруз присела на мраморное ограждение и указала юноше на место рядом с собой.
— Я кое-что хотела тебе рассказать, — опустила ресницы Фейруз. — Тут за мной один молодой человек ухаживает…
— Когда же он успел? — поразился Джавед чьему-то удивительному везению. — Тебя же нигде не видно.
— Да вот прилип, как банный лист, ничего с ним не сделаешь, — Фейруз быстро оправлялась от пережитого шока, и теперь уже с удовольствием рассказывала Джаведу о своем новом поклоннике. — Такой странный: хочет бросить сердце к моим ногам…
Она улыбнулась и дернула плечиком:
— Будто мне это нужно!
— А сердце своего отца он в ваш дом не присылал? — с опаской спросил Джавед. — А то ведь я могу и опоздать. Когда ты ответишь мне?
Фейруз опустила глаза:
— Я не могу ответить.
— Это отговорки. Кто же тогда может, если не ты?
— Мой отец, — твердо сказала Фейруз. — И это не отговорки. Я не дам своего согласия, пока он не разрешит мне высказать его.
Джавед смотрел на нее с недоумением. «Ну ладно, — думал он, — мы все соблюдаем формальности, это я понимаю. Без его согласия свадьба невозможна. Но почему нельзя решить сначала самой и объявить о своем решении. Не открыто — традиции не позволяют, но хотя бы мне, для которого это так важно. Неужели нельзя прямо признаться в своей любви? Вот Мариам не стала бы спрашивать, любит ли она кого-то и хочет ли выйти за него замуж, не только у меня, а даже у отца, будь он жив. Она сначала влюбится в кого захочет, даст ему согласие, а потом уже начнет приставать ко мне, чтобы я сделал вид, что выдаю ее замуж за того, кого сам выбрал в женихи своей сестре. А Фейруз… И как только Малик Амвару удается держать ее в таком повиновении?»