Единственное из тех новогодних яств, что осталось в памяти, - вкус мороженой вишни, вкус свежести, зимнего неторопливого снежного вечера, медленно и осторожно кладешь под язык ярко-красную ягоду, и терпкий сладкий сок обволакивает нёбо, губы, весь организм. Сильная и надежная рука протягивает тебе вишню, ты доверчиво берешь ягоду за ягодой и безумно счастливая понимаешь, что вот так с вишней и с ним хотелось бы провести всю ночь, весь год, всю жизнь...
Я снова с головой погружаюсь в свое прошлое... 31 декабря 1989 года я еще не знала, что Новый 1990-ый станет точкой отсчета, началом дороги, которую одна современная известная телеведущая называет «в долгую».
Утро 1 января застает нас сидящими в тесной прокуренной кухне, все что-то рассказывают, перебивая друг друга, пьют шампанское, смеются, но я как будто над всем этим, я ничего не понимаю, ощущаю теплое прикосновение надежных рук и слышу только биение своего сердца, потом будет много разных утренних первоянварских, переходящих во второе, третье и во все новогодние праздники, дней. Но этот день, первый день Нового 1990 года – был самым счастливым и запоминающимся, потому что этот день начался с него, с моего Димы. С этого момента мы больше никогда не расставались.
Третьего января начиналась зимняя сессия в ДВГУ, естественно, лекции по Истории Древнего мира у профессора Бродянского, крылатые фразы на латинском языке у строгой и важной дамы с шикарным жабо и финифтьевой брошью, заочные экскурсии по Месопотамии по Тигру и Евфрату у замдекана, экзамены и зачеты - все это совсем не занимало меня. На первом месте был Он, прогулки вдвоем по вечерним улицам Владивостока, три красных гвоздики в трамвае (других цветов тогда невозможно было достать, тем более в январе, кроме того, цветы –это была непозволительная роскошь в наши «лихие девяностые”), музыка «Миража» в плеере и какая-то невероятная легкость во всем, поднимавшая нас обоих над набережными и улочками портового городка, над прохожими, беспорядочно снующими в легкой дымке зимнего январского сумрака. «Вместе мы неслучайно, знаем мы тайны грёз, но после нашей встречи всё будет всерьёз». Занятая всем этим, я совсем не думала об учебе, оценках и возвращении домой…
В апреле мы поженились. Свадьба в девяностые – это особое торжество, его нужно стойко пережить: купить обручальные кольца по талонам, где-то найти «Волгу» и привязать на нее куклу, заказать столовку, как правило, для этого мероприятия выбиралась столовая 34 Стройтреста, где в выходные играли свадьбы, а в будние дни- поминали усопших, это обязательный двухчасовой визит в местный «Завиток», где золотозубая тетка пару часов с особым рвением делает из тебя чудовище, как минимум лет на 10 старше, с начесом, залитым несколькими баллонами лака «Прелесть» сверхсильной фиксации, это польское свадебное платье с рюшами, воланами и обручами, в котором даже и пять минут находиться некомфортно, это жутко неудобные туфли на каблуке, костюм-двойка и галстук жениха, это избитые шутки и конкурсы тамады, огромной, кричащей женщины с красной помадой и стоптанными задниками туфель, тогда, видимо, одной на весь город, это гости, знакомые и не очень, – в общем, все таинство брачного обряда и праздник жениха и невесты превращается в буйство и безудержное веселье не совсем трезвых родственников и пляски святого Витта друзей новобрачных, о женихе и невесте, кстати, после двух часов обильного застолья почти никто и не вспоминает.
Второй день свадьбы, как и полагается, тоже был, в этой же столовой, но уже с не таким количеством гостей, как в первый день, были не совсем трезвые ряженые родственники, катавшиеся на грузовой торговой тележке, какой-то дядька с видеокамерой, огромной и тяжелой, как и он сам, был торт, плакаты со слегка поникшими пожеланиями типа «Ждем сыночка и лапочку-дочку», вобщем, все, как у всех: задорно, пьяно, весело…Второй день свадьбы заканчивался ближе к вечеру воскресенья, потому что на следующий день всем на работу.
- Семья.