Это одни из самых значительных моментов моей жизни. Самый факт, что я делегирована, был достаточно волнующим — я ведь шла на съезд как народная учительница. В наше время этот термин вполне соответствует своему содержанию — с народом нас связывают крепчайшие узы.
Поэтому я не должна была итти туда с пустыми руками.
К тому же и обстоятельства так сложились, что еще до съезда, перед Октябрьскими праздниками, я впервые решила в одном из маленьких классов — в четвертом — дать обязательство ликвидировать плохие и посредственные отметки. Мне казалось, что при добром желании учителя, учеников и родителей это вполне возможно.
Тогда это было внове. Стахановское движение казалось применимым только в условиях завода. На нас косились, предрекали неудачу.
И вот съезд должен был еще укрепить нас в нашем намерении.
Целый вечер писали мои ученики письмо с обязательством товарищу Сталину. Я только слегка правила его. Поздно вечером сели переписывать набело, причем переписывали все, с тем чтобы выбрать самый хороший экземпляр.
Вышло так, что на мое собственное письмо, в котором я хотела обдумать каждое слово, осталась только ночь.
Это была трудная ночь. Все слова казались ничтожными рядом с переполнявшими меня чувствами. Я хотела сказать, как важно воспитать наших детей культурными, смелыми и свободными людьми, чтобы они работали так же, как их отцы и братья, разрушившие страшный мир прошлого.
И я не могла не вспомнить об этом прошлом. Я вспоминаю о нем часто, особенно когда вижу веселую и свободную детвору вокруг себя, а это счастье дается мне каждый день.
Больше всего в эту ночь думала я о своей матери.
Она умерла рано. Она была мягкой, кроткой и покорной женщиной, очень забитой и очень несчастной. Ее мечтой было сделаться учительницей. Более значительного дела в жизни она не могла себе представить.
Быть учительницей? О, нет! Это так необычно дли тех дней и для тех людей. «Бредни», — сказал дед. «Бредни», — сказала бабушка. Иголка куда вернее обеспечит заработок.
И мать моя взялась за всю свою жизнь за иголку. В буквальном смысле слова за иголку, потому что машины у нее не было.
Муж ее, мой отец, живописец, писавший вывески, часто запивал — слишком трудна и безрадостна была жизнь. Иголка и кисть, — даже соединенные, — не могли накормить досыта шестерых ребятишек.
Но мечту свою она не оставила. Мечта была только отложена. Эта маленькая кроткая женщина с иголкой была из тех, что умеют переносить свои желания в следующее поколение. |
Если ей не удалось стать учительницей — пусть ею станет старшая дочь. Я ведь была такой же, как она: не влекли меня шумные игры сверстниц. Я собирала малышей, нарезала им крохотные тетрадочки, чинила маленькие карандаши и часами играла с ними в школу, поражая их родителей немыслимой тишиной.
Даже куклы мои были всегда ученицами, которым я немедленно передавала все, чему научилась сама.
Педагогическое призвание может проявляться так же бурно, как артистическое или литературное. Это как жажда, которую необходимо утолить, чтобы не умереть.
Но утолить ее было не так просто.
Училась я в той же церковно-приходской школе, что и мать. Многие часы тратили мы на заучивание псалмов, на долгие стояния в церкви. В конце литургии многие из девочек не выдерживали и падали, как снопики.
Как хотелось мне когда-нибудь тоже упасть — ведь им потом позволяли посидеть! Но я была хотя худенькой, но выносливой, и упасть так никогда, никогда мне и не удалось.
Но все-таки это была школа, и я дорожила знаниями, которые она мне давала.
Пo окончании школы те же дедушка и бабушка опять сказали: «Бредни». Но на этот раз мать не уступила: достаточно было одной жизни, уступленной иголке.
Гимназия, правда, была не для меня, но были профессиональные рукодельные школы с общеобразовательной программой.
Когда мать, придя со мной в эту школу, узнала, что я единственная сдала приемные испытания на пятерки, — она от радости чуть не упала в обморок.
А между тем это было еще только началом пути. Слишком долго рассказывать, как я пробивалась. Только после Октябрьского переворота я стала, наконец, настоящей учительницей в родном городе — Москве. И к моменту Чрезвычайного VIII съезда советов шел уже 24-й год моей учительской работы.
Все это припомнилось мне в эту ночь. Но ведь так было, вероятно, у всех, об этом незачем было писать. За нами был целый мир таких, как я, — из поколения в поколение униженных, забитых, не умевших играть, не знавших отдыха и мечты свои откладывавших до следующего поколения.