И я коротко написала только о своих задачах и обязательстве. За этим письмом и воспоминаниями прошла почти вся ночь.
А наутро я смешалась с толпой таких же потрясенных и взволнованных людей в большом Кремлевском зале.
Я сидела близко к трибуне, каждое слово было мне слышно, и я отчетливо видела товарища Сталина.
Так вот он какой, этот человек, осуществивший мечты поколений! Какая необычайная простота движений, какой лучистый блеск глаз! Почему-то каждому казалось, что Сталин смотрит только на него.
Говорил он просто, без жестикуляции. Только иногда, желая оттенить какую-нибудь мысль, он слегка подымал руку, и этот его скупой жест оттенял мысль больше, нежели самая пылкая жестикуляция.
Таков же и стиль его речи. Содержанием его доклада были неслыханные изменения в жизни страны за истекшие 12 лет — с 1924 по 1936 год. Но замечательные итоги подводились простыми словами, факты были взяты из нашей действительности. В целом же открывалась перспектива необычайного величия.
Говорил он ровным, спокойным голосом — ему не к чему было его повышать, такая кругом царила тишина. Но этот негромкий голос, казалось, проникал в самое сердце и вызывал почти физическое ощущение восторга, порождал энергию, потребность в немедленном действии.
Самым ответственным моментом на съезде было наше участие в комиссии по редактированию Конституции. Это было перед заключительным заседанием. Мы собрались уже не в большом зале, как обычно во время заседаний, а в маленьком. Нас было всего 220 человек, обстановка была менее официальной, но от этого не уменьшалось чувство нашей ответственности. У каждого из нас в руках был проект Конституции и карандаш. Рядом со мной сидели Буденный, Булганин, Корчагина-Александровская; были женщины из колхозов, женщины-работницы различных национальностей. Но я думаю, что не ошибусь, если скажу, что все мы чувствовали себя в этот момент учениками.
Товарищ Сталин председательствовал в этой комиссии. И здесь его простота проявилась еще ярче. Началось с того, что он отодвинул стол, который стоял слишком близко к трибуне.
— Так лучше будет проходить, — сказал он.
Этот простой, деловой жест и несколько теплых слов приветствия как-то сразу разбили ту скованность, которая вначале овладела всеми нами.
Я не попросила слова, но на этот раз не по природной застенчивости, а просто потому, что, как я ни вчитывалась в текст Конституции, я ничего не могла прибавить к этому монументальному произведению человеческой мысли, в котором с предельной четкостью было сформулировано все, о чем мечтало человечество.
Да и те, что выступали тогда, в частности товарищ Вышинский, говорили только о деталях.
Но каждого из выступавших товарищ Сталин выслушивал очень внимательно.
Запомнила один факт: когда редактировалась 122-я статья о женском равноправии, Корчагина-Александровская, со свойственной ей экспансивностью, воскликнула:
— Это самая замечательная из всех статей!
Товарищ Сталин улыбнулся и сказал:
— Очень рад, что она вам нравится.
Мы огорчались, что наше дело близится к концу.
В заключение Иосиф Виссарионович сказал:
— Ну, вот, и кончили, спасибо за совместную работу.
Но нам все не хотелось уходить, хотелось как-то продлить это ощущение совместной работы. А я все обдумывала, как передать товарищу Сталину детское письмо, и волновалась, как маленькая девочка.
Пошла за советом к Николаю Александровичу Булганину. Он мне сказал:
— Поднимитесь на трибуну и передайте.
Я растерялась: стала обдумывать, как подойду да с чего начну, и, конечно, упустила момент. Товарища Сталина окружило несколько женщин, в том числе Корчагина-Александровская, которая не выдержала обуревавших ее чувств и обняла его. Он скоро ушел.
Остался Вячеслав Михайлович Молотов. Куда девалась моя застенчивость! Я подошла и стала ему рассказывать о настроении ребят, о нашем обязательстве. Он предложил мне передать наши письма.
Но мое не было достаточно отредактировано, я думала воспользоваться им только как конспектом в личном разговоре.
Словом, письма наши я передала только на другой день через Секретариат и с волнением следила за путешествием нашего пакета на трибуну и за выражением лица Иосифа Виссарионовича, когда он его читал. Лицо его было вдумчиво и серьезно.
И год этот, конечно, был у нас в школе лучшим годом в смысле выполнения всех обязательств, которые мы взяли на себя из любви к родине и к товарищу Сталину.
После того я много раз видела его, но чувство волнения и подъема при встречах никогда не ослабевает.