– Что, по-твоему, я должен сделать, Джуна? Я хочу, чтобы ты дал мне самый лучший совет, на который ты способен. – Эллери говорил без улыбки.
Джуна ответил не сразу. Сжав губы, он погрузился в долгое задумчивое молчание. Наконец он сказал:
– Яйца.
– Что? – удивленно переспросил Эллери.
Джуна казался довольным самим собой.
– Сегодня утром я варил яйца для папаши Квина,
Я всегда это делаю старательно – ведь папаша очень требовательный. Ну, и позволил им кипеть слишком долго, поэтому я их выбросил и начал все сначала. Второй раз все получилось как надо. – И он многозначительно посмотрел на Эллери.
Эллери усмехнулся.
– Вижу, окружение на тебя скверно повлияло. Ты заимствовал мой аллегорический метод… Джуна, это отличная мысль!
Он взъерошил черные волосы мальчика. – Начнем все сначала, а? – Эллери вскочил со стула. – Клянусь твоими цыганскими очами, сынок, это правильный совет!
Охваченный новым приливом энергии, Эллери скрылся – в спальне, а Джуна начал убирать остатки завтрака, поминутно облизывая пальцы.
– Джон, я намерен последовать совету юного Джуны и заново приступить к расследованию обоих преступлений.
Они сидели в кабинете доктора Минчена в госпитале.
– Вы нуждаетесь во мне? – Глаза врача были тусклы, с покрасневшими веками, он тяжело дышал.
– Если вы располагаете временем…
– Думаю, что да.
Они вышли из кабинета.
Этим утром госпиталь снова приобрел свой повседневный вид: запреты были отменены, и, за исключением некоторых помещений на главном этаже, работа продолжалась так, словно здесь никогда не происходило ничего из ряда вон выходящего. Детективы и полицейские все еще находились в здании, но они держались в стороне, не вмешиваясь в деятельность врачей и сестер.
Пройдя по восточному коридору, Эллери и Минчен свернули в южный коридор и двинулись в западном направлении. У двери анестезионной дремал полисмен, развалившись в кресле-качалке, украденной им из палаты выздоравливающего. Дверь была закрыта.
Как только Эллери взялся за ручку двери, полисмен вскочил на ноги с быстротой молнии. Он отказывался пропустить их в анестезионную до тех пор, пока Эллери не предъявил специальный пропуск, подписанный инспектором Квином.
Анестезионная выглядела точно так же, как три дня назад.
У двери, ведущей в приемную анестезионной, сидел другой полисмен. Пропуск снова произвел магическое действие. Полицейский вскочил, расплылся в улыбке, пробормотал «да, сэр» и пропустил их внутрь.
Стол на колесиках, стулья, шкаф с выдвинутыми ящиками, дверь лифта… Ничего не изменилось.
– Как я понял, сюда никого не пускали, – заметил Эллери.
– Мы хотели взять отсюда кое-что, – сказал Минчен, но ваш отец оставил строгое распоряжение. Нас даже не впустили.
Эллери с мрачным видом огляделся вокруг и вскинул голову.
– Очевидно, вы подумали, что я рехнулся, снова придя сюда, Джон? Откровенно говоря, теперь, когда прилив вдохновения, внушенный Джуной, стал ослабевать, я сам чувствую себя глуповато. Здесь не может быть ничего нового.
Минчен не ответил.
Заглянув в операционный зал, они снова вернулись в приемную. Эллери подошел к двери лифта и открыл ее. Лифт стоял на месте. Войдя в кабину, Эллери взялся за ручку двери на противоположной стороне. Она не поддалась.
– Заперто с той стороны, – пробормотал он. – Правильно, ведь это единственная дверь, ведущая в восточный коридор.
Эллери шагнул назад в приемную и снова окинул ее взглядом. Рядом с лифтом находилась дверь, ведущая в маленькую стерилизаторскую. Он заглянул внутрь. Все выглядело так же, как в понедельник.
– О, это пустая затея, – вздохнул Эллери. – Уйдем из этого ужасного места, Джон.
Выйдя через анестезнонную, они снова зашагали по южному коридору по направлению к главному входу.
– Стойте! – внезапно сказал Эллери. – Давайте заглянем в кабинет Дженни.
Сидящий у двери полисмен послушно уступил им дорогу.
Войдя в кабинет, Эллери уселся во вращающееся кресло покойного за большим письменным столом и указал Минчену на один из стульев у-западной стены. В наступившем молчании Эллери рассматривал комнату, дымя сигаретой.
– Джон, – спокойно заговорил он, – я должен кое в чем признаться. Мне кажется, что произошло нечто, всегда относимое мной к сфере невозможного. Это совершение неразрешимого преступления.
– Вы имеете в виду, что нет никакой надежды?..
– Надежда – столп мира. – Эллери щелкнул ногтем по сигарете и улыбнулся. – Мой столп рушится. Эго страшный удар по моей гордости, Джон… Я не волновался бы так, если бы был искренне убежден, что столкнулся с интеллектом, далеко превосходящим мой, – преступником, который смог распланировать и совершить два убийства, не поддающиеся разгадке. Я даже восхищался бы этим.