— Давно это было. Очень давно. Жили мы в этой самой деревне, своей семьей. Я, мамка, отец да брат мой Савва. Тогда не было еще телефонов, автомобилей и электричества, даже свечка парафиновая за чудо считалась.
— Это когда же такое было? — женщина удивленно округлила глаза. — Это же сколько лет-то прошло? Сколько же вам тогда?..
— Не перебивай, — рявкнул колдун так, что она вздрогнула. — Сказал же, что давно это было, и лет мне столько, сколько ты и не подумаешь. — Он не на долго задумался и продолжил.
— Ранней весной, отец мой пошел за хворостом, дрова к тому времени закончились, а топить все еще было нужно. Барин ему добро дал, папка мой хорошим плотником был, вот и расщедрился для своего крепостного хозяин. Надо же было такому случиться, что пригрело уже ласковое весеннее солнышко берлогу и разбудило спящего медведя. Голодный зверь, после зимней спячки мало разбирается кто перед ним, страха не чувствует, все для него, в тот момент корм. Встретились они на поляне. Напал хозяин мишка и задрал моего папку, оставив нас с мамкой и братом сиротами. Жили мы и так не богато, а без кормильца и вовсе голодать начали.
Мама моя женщина была красивая, статная, хоть и любила без ума нашего отца, но по окончанию траура, подалась на уговоры и ради детей, пошла вновь замуж, за сына мельника. Отчимом тот оказался мерзким.
Перваком его звали. Характер имел гадкий, подленький, завистливый да жадный. Нас с братом возненавидел. Мешали мы ему. Своих детей хотел, да Бог не давал ему продолжения рода, от того он раз от разу еще злее становился, и при каждом удобном случае бил смертным боем нас и мамку до крови. Бил и приговаривал, что жизни и послушанию учит. Что пригрел змею бесплодную с ее гаденышами. Позарился на стать да красоту, а ведьму поганую проглядел.
Долго так продолжалось, мне уже десятый год пошел, когда напившись в один из дней браги, сволочь переусердствовал, и проломил рукоятью плети моему брату голову. Насмерть забил мальца гад. Я в тот момент сам не свой в угол спрятался, испугался первый раз в жизни убийство увидев, а Мать, так та вначале к Савве метнулась, да тот затих уже, так она тигрицей взвыла рванулась самой смертью на отчима, в волосы вцепилась, в глаза ногтями нацелилась, да где уж бабе с мужиком справиться.
Задушил Первак мою мамку. На пол кинул и тут меня заметил. Нож со стола схватил, глаза бешеные, орет, что свидетелей убийства своего в живых не оставит, и всю нашу поганую семейку под корень изведет, да в болоте утопит. Что поверят ему, как обокрали его да ушли. Что сбежали счастливой жизни искать. Что часто шушукались, что на Доне жизнь вольная, и туда подаваться надо.
Бог меня спас, или дьявол, не знаю. Только словно пелена у меня с глаз спала и из оцепенения смертельного вывела. Откуда только силы взялись. Бросился я вон из дома, и в лес. Под ногами у убийцы проскользнул, едва от ножа увернулся, только плечо порезать гад успел. Зайцем по чащобе петлял, в оврагах прятался. Не смог догнать меня Первак.
Долго я бродил, возвращаться некуда. Ходил по лесу и все думал, как татю отомстить, как тварь со света белого изжить. Вспомнил, что в дубовой роще, в двадцати верстах от барской усадьбы, колдун живет, древний старик. За плату людям помогает, или порчу наводит, тут уж кто чего пожелает и как кто заплатит. Нечем было мне платить за услугу волшебную, но я решил себя в рабство, вместо платы отдать, а понадобиться и жизнью откупиться, лишь бы только толк вышел.
Пошел я к колдуну, в ноги упал, и рассказал все как есть. Ведмир его звали. Сухой как смерть, только что костьми не гремит, седой как лунь, а на глазах пенсне из черных стекол, такие я у лекаря видел, что к барину чай пить приезжал.
— Мести хочешь? — Сощурился колдун едва я вошел. — А что готов за это отдать?
— Все! — Ответил я и на колени упал. — В рабы к тебе пойду. Жизнью заплачу. Ничего не пожалею. Помоги Первака со света белого изжить.
— А готов в душу ветер пустить? — У колдуна даже руки от возбуждения затряслись, на столько его взволновал мой ответ.