— Как не понять, — хмыкнул он, — вам можно — мне нельзя, а знаете, почему вам можно? Потому что ТАМ я вас не выдал!
— Меня? — почти машинально переспросил я.
— А уж как расспрашивали, и душевно, и с угрозой, где, мол, хранится «Дубровлаг», где опусы самиздатские?!. Надеюсь, сохранили? Прочитали?
— Да, спасибо, хотя и не все…
— Не все? За полтора года? Да вы, наверное, по складам читаете? А пишете тоже так?
— Скажите, если можно, конечно, кто автор «Дубровлага»? — спросил я, стараясь никак не реагировать на его наскок.
— Ах, так вас подослали?! — заорал он и закашлялся. — А я-то осел?! Ну точно, ведь и взяли-то меня после того, как я у вас полночи пил… А вас, между прочим, не взяли! Улавливаете?! Это называется причинно-следственная связь: причина — вы, остальное — следствие…
— Тогда вы что-то быстро вышли, — не выдержал я, — за «Самиздат» у нас год дают, насколько я знаю, только беременным женщинам!
— Много вы знаете — у меня совсем другая статья;, нарушение паспортного режима, а «рукописи» просто так клеили, да не приклеили!
— То есть вы хотите сказать, — уточнил я, — что это не в первый раз вы уже сидели и у вас ограничение на Москву?! Ведь так? Тогда как же вы смеете подозревать меня!? Ну ладно, едем — я вам все верну и на опознании… не узнаю!
Чувство вины, которое охватило меня при виде этого несчастного, спящего под оконной шторой, сменилось — не могло не смениться — холодной жестокостью: я ненавидел их, прежде для меня безымянных, борцов за свободу, которые казались мне на самом деле борцами с собственной безвестностью.
— Ага, — сникнув, согласился он, — я хоть сейчас… а что, и клозет у вас тоже на улице?
И что я нашел в нем?! А ведь полчаса назад готов был убить… интересно, что подумали бы соседи, видя, как на рассвете хозяин дачи влезает в нее через окно? Кому объяснишь, что мне казалось оскорбительным стучать, просить открыть, рискуя в результате остаться перед закрытой дверью.
Когда же, да и как возымел он такую власть надо мной?! Ответа на этот вопрос я не находил и даже усомнился, существует ли, может ли существовать разумный ответ на относящийся к области иррационального вопрос: что-то тянуло меня к нему, что-то отталкивало… И не исключено, что то, что тянуло, то и отталкивало…
Притяжение противоположностей? Куда как просто, хотя доля истины есть и в этом: если возлюбленный мой Сарычев был тем, кем я хотел и не мог быть, то… ненавистный мне Светлан был тем, кем я не хотел быть. Не хотел, но и не мог!
…Сквозь оконное, с грязным продольным следом от моего ботинка, стекло я увидел, что Светлан возвращается.
— И что он нашел во мне?! — нечаянно подумал я…
…И тут же злоба и обида в моей душе сменились жалостью и сочувствием: как мог позволить себе жестокость я, имеющий дачу и две квартиры, снимающий третью, обутый, одетый, знающий, что в любой момент могу взять из ящика комода академическую зарплату Сарычева, как мог огрызнуться на голодного, бездомного, гонимого моего брата?! Разве не пришло мне в голову при виде Светлана, спящего на моем месте, на моем диване, на моей даче, но не под верблюжьим одеялом — под пыльной шторой, что, в сущности, мы с ним сшитые судьбой на живую нитку сиамские братья, одному из которых досталось все: ум, сердце, желудок… а другому — ничего, кроме фистулы в углу рта?!.
И вроде бы ни с того ни с сего стал рассказывать остановившемуся в открытых дверях Светлану о том, как впервые оказался на этой, тогда чужой, даче, как, спросив по-французски, отправился во дворовый туалет и в ужасе и недоумении взирал на круглую прорубь в привычном мне мире гладких и холодных, как лед, голубоватых плиток домашнего туалета… Подспудно я пытался оправдать перед Светланом тот собственнический инстинкт, который возник, только когда у меня отняли по праву мне принадлежащее: отца, мать, детство. Я пытался доказать ему, что ненасытность моя сродни его непритязательности, по крайней мере, что это две ветви одного ствола…
— Так едем мы или остаемся? — раздраженно прервав мою исповедь, спросил он.
Мы вышли. Я тщательно запер дверь, опустил ключ в карман. Молча дойдя до остановки, мы сели в троллейбус… Поехали в центр…
— Ну? — спросил Светлан, устраиваясь поудобней у окна.
Мы провели вместе весь день, к вечеру оказались на Преображенке, на цыпочках пробрались ко мне в комнату…
— Ну? — в который уже раз повторил Светлан.
И я послушно продолжил рассказ о той жизни, которая прошла и пришла к столь печальному финалу: одиночеству, снимаемой комнатенке, исповеди перед незнакомым человеком…