О чем думал Андрей Станиславович, о чем жалел? Ведь не мог он, естествоиспытатель, не замечать в самом себе той нечеловеческой энергии, которая, не отыскав достойного поприща, но и не растратившись в изнурительной работе, прорывалась то взглядом, то словом. Гений метался в нем, бился в поисках выхода, ломал, крушил все изнутри, а снаружи даже до осколков рюмки дело не дошло…
Что же спасло Чеховского от преждевременной, скоропостижной?!
Ужели то, почти случайное поручение, которое не требовало от него ни ума, ни таланта, хотя и отнимало все время?!
Взявшись за строительство новой специализированной клиники, Чеховский дал волю фантазии — он изучал и отвергал зарубежные образцы, смело внедрял, щедро субсидировал, широко шагал… В результате… смирился на необходимости приобрести существующее иностранное оборудование и снабдил свою докладную номенклатурой с указанием фирм, цен, оптовых скидок… Ему был скучен этот итог, но те, кто читал докладную, смеялись… Тем бы все и завершилось, если бы не вмешался случай: несмотря на отсутствие званий и чинов, Чеховский был весьма известен, у него оперировались многие ученые, артисты, государственные деятели, и когда подобная операция потребовалась одной европейской королеве, выбор пал на Чеховского. Для окружающих светил, преклонявшихся перед зарубежной медициной, такой выбор был шоком: Чеховского ценили, однако как «отечественного» проктолога. Посланец королевы просил согласия. Чеховский, «забыв» посоветоваться, согласился при условии оплаты гонорара в сумме не столько грандиозной, сколько поражающей своей непонятной конкретностью. Получив королевский гонорар, Чеховский оплатил заказы на оборудование, на «свои» купил для Мили орхидей, не пропущенных таможней, и вернулся восвояси.
Так, неожиданно для себя, он стал директором института, хотя не нашел времени для защиты даже кандидатской диссертации. Один из молодых, некто Самуил Прекес, предложил ему вместе работать над темой. Чеховский не понял намека или не захотел его понять, отказался, но обещал помочь. Самуил ходил к нему каждый вечер домой, пока совсем не переселился.
Влюбившись в Чеховского, он не нашел ничего лучшего, как сделать предложение его дочери. И Светка, чего от нее никто не ожидал, это предложение приняла — Прекес работал как зверь, приобрел для Светки квартиру, обставил мебелью и только тут понял: любит Чеховского и не может жить вдали от него. Светка осталась в квартире, а Прекес дневал и ночевал у Андрея Станиславовича. Это была любовь без малейшего расчета: Прекес поменял специализацию, работал в институте туберкулеза, разом сумел защитить «кандидатскую» и «докторскую» и на банкете — в те времена вполне легальном — ущипнул Светку под столом, а когда она гневно обернулась к нему, показал на Милю и Чеховского. Зеленая ящерица неподвижно смотрела в одну точку, коей была сама Светка; Андрей Станиславович взглядом пытался захлопнуть дверь банкетного кабинета, поскольку боялся сквозняков так, словно это дуло из преисподней. Жилы на его шее вспучились, глаза лезли из орбит, но стоило ему раскачать дверь, как очередной официант, черный козел с белой манишкой, вновь распахивал ее, дабы проще было вносить и выносить… Скулы заострялись, виски темнели, руки сжимались в кулаки — Андрей Станиславович начинал все сначала… нет чтобы встать или хотя бы сказать…
— А ну их, — отмахнулась Светка.
Прекес подошел к Чеховским, обнял Милю за плечи, но прикрыть дверь не решился, не желая вмешиваться в противоборство двух стихий…
Глаза Мили увлажнились, из дверей по-прежнему дуло…
Как до, так и после защиты Самуил мальчишкой бегал к Чеховскому, пока не заметил, что его «дома» уже не ждут. Тогда он собрал свои вещички и переехал. Однако со Светкой не развелся, приходил, болтал с ее знакомыми и все время чему-то улыбался: казалось, он знает истину — пока эти развлекаются, он живет…
Впрочем, я забегаю вперед — ведь до моего знакомства с Самуилом еще добрых два десятка лет…
Итак, Светка родителей ненавидела…
И эта ненависть оказалась болезнью заразной — поселившись в семье, она уже не покидала ее, каждый увидел другого глазами Светки, каждый, хотя и не сразу, осознал, что счастье было лишь иллюзией перед лицом трусливо не принятой судьбы… Гений разрушения — вот кем была их дочь; осознав это, они попытались направить ее страшный дар на скоропалительное замужество… а я-то еще удивлялся, почему отпустили ее со мной в Вороново, думал, что это выражение высшего доверия — нет, высшего недоверия и тайной надежды… Но и это в спутанных временах человеческого Бытия было до появления Самуила Прекеса и после моего первого знакомства со Светкой… об этом позже…