— Все может быть, — возразил тот, — но это уже домысел… И часы откуда, и шнурки зачем развязаны — вот факты, с ними-то как быть?
— «Сейко», возможно, гонорар за картину с руки какого-нибудь иностранца, — поспешил рассеять сомнения Макасеев, — хотя не это для нас важно — важно, что они и должны были остаться, поскольку убийца не воровка, да и вообще, если всерьез, не преступница! Это, так сказать, — скрытое самоубийство! Он ее довел, он и сам, может быть, не заметил, как психика пошла вразнос: ночь, пьянство, истерика, вручение ножа, выход в ночь, пустынный пляж, кабинка, страх-страх — вот что самое главное, от страха удар в шею, кстати, типично женский… Что же касается шнурков, то заметим, что обитатели дач одеваются подчеркнуто небрежно, в старье… В данном случае не исключено, что и не в свое, — он помолчал, сделал сбоку пометку — вопросительный знак, затем провел* через все фигурки соединительные линии, покрутил лист так и сяк, не нашел скрытого смысла и, перевернув, положил на стол — ЕГО нет и НЕ БЫЛО! Но ОНА БЫЛА и ЕСТЬ — наша задача вычислить, кто мог быть ею, а уж потом и назвать…
Глава IV
Позади играли в волейбол. Высокий мужчина в голубой майке, ч с резко вздернутыми ключицами, выделявшимися словно оперение, отчего я угадал в нем летчика, ведя постоянную борьбу с непокорным, согласно моде, чубчиком, намеренно «погасил» в нашу сторону: он хотел вернуть внимание мамы, которая еще полчаса назад с благосклонностью, но без обещаний, принимала от «Сокола» навесные передачи на «ударчик»…
Мяч, не долетев, покатился, застрял в песке, я дернулся на привязи маминой руки, криво ударил, мама обернулась — по ее глазам было видно, что она не может найти верного объяснения, почему я вырываюсь от нее…
— Пошли? — с невольно вопросительной интонацией сказала она… Предложила мне самому решать…
…Должно быть так, когда настигает внезапная смерть, на сетчатке застывает остановленный мир, вернее, мгновенный снимок, посмертная маска одного из изменчивых его ликов: деревья со смазанными к близкой осени оттенками; востроносая тетка по щиколотку в воде; мальчик, обнимающий черного перекормленного щенка; фотограф, целящий в крепкую, шоколадно-смуглую девушку с капелькой росы меж упругих грудей, замершую перед объективом в гимнастической «ласточке»; тяжелый мяч, не долетевший до круга…
— Пошли! — нетерпеливо сказала мама.
Мы двинулись, мир — продолжился.
Тут я изловчился наступить на оставшиеся незавязанными шнурки, наклонился, чтобы завязать, услышал звон мяча, визг щенка, обернулся и попался на пронзающий взгляд востроносой, которая словно на нитку нанизывала «Сокола», маму, меня, «Ласточку», мальчика со щенком и лишь фотографа и Дуню оставляла без внимания, как не имеющих отношения к идее всеобщей взаимосвязи…
Ни по дороге, ни на даче, где были тщательно собраны все вещи и устранены малейшие следы нашего пребывания, мама ни о чем Дуню не спрашивала — но, когда посланная за такси Дуня остановилась на пороге и, уже не надеясь услышать вопрос, сама шепотом сказала: — ОН просил кое-что передать… — мама отреагировала стремительно: — КТО… ОН???
Дуня растерялась, поднесла рукав к кончику носа и, как это умеют только родившиеся в деревне, на мягких лапах вышла…
Наступили минуты ожидания, мама достала помаду, подкрасила губы, коснулась рукой волос и, не дойдя до стула, опустилась на
стоящий на полу чемодан. Подражая, я сел на дерматиновый ящичек патефона, ждал взгляда, ласки, поддержки, но мама, зная, что творит, отказала мне в этом.
Много лет назад, в признаваемый памятью счастливым год замужества, она на вопрос папы, которому всегда казалось необходимым ко всему добавить еще что-то, вопрос, поверит ли она в его виновность, если и до него дойдет черед, ясно и определенно ответила:
— Конечно!
Папа обиделся, однако, оптимист по натуре, через минуту-другую сиял… Если заберут, то какая разница, а если не заберут, то какая разница, что бы было, если бы было, — в этом весь мой отец.
Теперь, когда все-таки стряслось, он не решился уйти безмолвно, но, пожалуй, и предположить не мог, что мама не пожелает выслушать последнее обращенное к ней слово.
Если бы она только хотела поправить Дуню, назвавшую отца «ОН», то потом-то переспросила бы?!
Вот ведь странно, в те и более ранние сентиментально-романтические времена придумывались составные или уменьшительно-ласкательные имена и прозвища — папа в этом более чем преуспел, пустив в оборот среди друзей и Паву, и Ивашу (якобы производное от Ивана и венгерской команды «Вашаш», игравшей в Москве), и «Вербочку»; маму же он величал избыточно официально: «ЭН. ПЭ».