…Домой она пришла промокшая, поникшая и, впервые вспомнив обо мне, заглянула в детскую, спросила в темноту:
— Ты здесь?! — подошла, легла рядом…
…На следующий день она отправилась в комнату на Сретенке, вошла, закрыла за собой дверь, достала из сумочки чистый лист бумаги и прихваченную для этой цели папину авторучку с золотым пером, написала два слова «СПАСИ СЫНА», ни точки, ни иного знака препинания не поставила, лист опустила на диван, край прижала подушкой, вышла из комнаты, закрыла дверь и на углу Просвирина переулка и Сретенки обронила с ловкостью, ей присущей, уже никчемный ключ в решетку водостока.
Чего только не успела она за этот последний день! Она побывала в бывшем Наркомате отца и рядом — в Приемной на Кузнецком, написала и отдала заявление в Приемную Верхдвного Совета; на телеграфе, напротив собственного дома, долго сочиняла письмо лично Вождю, но даже обращения придумать не смогла, а когда, заметив ее затруднения, ей предложил свои услуги какой-то потрепанный профессиональный писец, завсегдатай этих мест, внезапно поняла, что тратила время впустую. И тогда, порвав не только испорченные, но и чистые листы, она, не желая заходить домой, отправилась к маникюрше, а затем ужинать в «Метрополь», где за ее здоровье и красоту пили две мхатовские, тогда еще не старые, будущие реликвии… Прощаться не хотелось, пошли провожать, у нашего подъезда притормозили, смущенно стали расспрашивать, кто муж, узнав, веселились, кричали, что надо подняться, нагрянуть, отметить… Но у мамы из-под истончавшейся пудры почернел к ночи рубец, она выглядела усталой, сказала, что муж сейчас не здесь, впрочем, она… завтра будет там, где он, и, может быть, передаст привет…
Между тем весь вечер в нашей квартире звонил телефон и однажды долго и громко стучали в дверь; чтобы не слышать стук, я спрятался в шкафу среди маминых платьев, муфт, шалей, закрыл уши ладонями и, исплакавшись, в конце концов заснул.
В последний отпущенный ей день мама не сделала лишь того, чего не хотела делать: стыдясь случившегося, не стала просить о помощи ни Ивашу, ни Чеховского…
Она не знала, что второй день в Москве Дмитрий Борисович, что именно он звонил по телефону, ломился к нам в дверь и что в этот самый момент он открывает своим ключом комнатенку в переулке на Сретенке… До нашего ареста оставалось еще не менее двух часов, однако записка, край которой был придавлен подушкой, открыла Сарычеву, что его любимая женщина следует за мужем и на то ее воля…
В этом — объяснение дальнейшего поведения Дмитрия Борисовича. Сам он признавался, что, стоя перед закрытой дверью, был уверен: мама еще не арестована, и все же отступил…
Хорошо все-таки, что он не опустился до лжи: я, собственно, спрашивал об этом, только чтобы изобличить его элементарным доказательством — квартира не была опечатана… Услышав честный ответ, я в порыве благодарности признался ему в своем умысле. Он брезгливо посмотрел на меня и спросил, изобличаю ли я себя столь же ловко?
Во всяком случае я стараюсь, Дмитрий Борисович… читайте и судите сами…
…Мы оба дремали, когда раздались звонки в дверь. Мама вскочила, хотела прижать меня к себе, но в следующее мгновенье вспомнила заранее обдуманные действия, предохраняющие меня от психического срыва и пропускающие по узкому мостику обыденности из одной жизни в другую, — она решила облечь необычное в форму привычного, горечь — в облатку стереотипа, хотела САМА передать меня и спокойно проститься, считая, что ребенок своих эмоций не имеет, а лишь отражает чувства близких.
Не обняла, не прижала к себе, не заголосила — сказала:
— Не забудь поздороваться! — и пошла открывать дверь.
Ужели для того целых два с половиной года мои родители платили злобной француженке Дезире, чтобы я, шаркнув ножкой навстречу входившим, сказал:
— Бон суар, месье!
Месье был женщиной в двубортном пиджаке поверх крепдешинового платья.
— Здравствуй, мальчик, — сказала она, сбитая с заготовленной ненависти моей веселой ошибкой.
И тут, стыдясь своей нелепости и стремясь как можно быстрее загладить промах, я потянулся к руке «месье», чтобы галантно, в соответствии с многократно повторенными уроками, коснуться губами косточек… Испуганно и с опозданием «месье» отдернула руку, которую — так получилось — я лишь лизнул.
— Выродок, — скорее с растерянностью, чем со злостью пробормотала она, пряча руки за спину.
В это время из прихожей донесся мамин смех и одно-единственное слово: — ТЛЯ…
Дверь захлопнулась, появился мужчина, не обращаясь ко мне, спросил: