Только в Бердянске, вдали от Сарычева, Верочка употребляла запрещенные слова: «пора спать», «иди обедать», «не водись с соседом…». Только там она почти принудительно клала мою голову себе на колени и, боясь гладить, чесала… (На всю жизнь привычка — сижу, пальцы в волосах… успокаиваюсь.) Но и запреты, и уроки, и назидания, и нежность отставали постепенно в Скуратове, в Туле…
— Здравствуйте, — говорил мне Дмитрий Борисович на перроне Курского вокзала, протягивая руку, — ну как ты?
Он любой разговор всегда начинал со мной на «Вы», словно пробовал ногой воду.
— На дачу или домой? — и пересекал Садовое, входил под арку, поднимался по лестнице…
Я мог и не следовать за ним, не мыться с дороги, мог уйти из дома, лечь спать или вовсе не ложиться… Выйти к гостям или отправиться к тем мальчишкам, с которыми лучше бы не знаться…
Все это не было мне объявлено, просто так складывалась жизнь, но в тот вечер, когда снова все собрались, я чувствовал себя отвергнутым, потому что ждал зова, а без него войти не решался… Правда, выскочил еще один раз, услышав, что приехал Иваша. Он прижал меня к себе, и я понял, что немного вырос — мое ухо пришлось на пуговицу полотняного кителя.
Монотонный гул Садового кольца, легкое брюзжание стекол и ровный, без всплесков, слышимый лишь фоном, разговор — позже Верочка рассказала: обсуждали, что говорить, если будут допрашивать, договориться не смогли, потому что непонятно для чего приглашенный Тверской заявил:
— Говорить надо правду!
— Видите ли, Василий Саввцч, — возразил Иваша, — вопрос не так прост: есть правда, и есть правда, которую мы знаем… можно сказать: ОНИ честные люди, и это правда, которую мы знаем, но объективно — может быть, это не правда! Неполная правда, обман, если хотите… вот о чем речь…
Тверской понял, не ответил. Иваша специально на следующий же день встретился с Дмитрием Борисовичем и Андреем Станиславовичем и принес им извинения за сказанное, объяснив свой поступок недоверием к Тверскому. Впрочем, доверяли ли они друг другу? Не потому ли сговаривались лишь на сороковой день, когда уже было ясно, что угроза позади? И не свидетелем ли был приглашен Тверской?
…По беготне Верочки, запахам, звону разбившейся рюмки я понял, что сели ужинать… Но и тогда не дождался приглашения. Лишь однажды Верочка не выдержала и шепотом через; закрытую дверь предложила мне… хотя бы сладкое… Я громко отказался. Понимая, что если все-таки придут ко мне и застанут с куском торта во рту, то, стыдясь моей черствости, мучительно трудное сочувствие легко перекроят в презрительную печаль…
Час спустя я вышел в туалет и, проходя мимо гостиной, мельком заглянул: они играли в преферанс!
Так вот для чего был приглашен Тверской — на место папы! Это неправда, Дмитрий Борисович, что преферанс возник случайно, от колоды карт, извлеченной из кармана Василием Саввичем… Сам-то Василий Саввич из чьего кармана возник?!.
Иваша медленно переходил за спинами играющих, заглядывая в карты, Тверской подмигивал ему, проводил пальцем по вееру, бросал шуточки, наподобие папиных, рисковал, продувался, снова «играл» и, что отказывались замечать партнеры, бросал косой взгляд в чужие карты, после чего смело шел в атаку и оставался в конечном выигрыше.
Жен не было. Верочка сидела у плиты в позе растерехи, вытирая глаза и нос кухонным полотенцем. Иваша, единственный заметивший мое появление в дверях, покинул играющих, отправился к Верочке, обнял ее:
— Ничего, Верочка, все пройдет!
Впервые он не назвал ее ВЕРБОЧКОЙ!
— А ты, Игорек, опять вырос! — сказал он и показал на пуговицу на белом кителе.
— Это ТЫ стал меньше! — вдруг подумал я, но послушно прижался к груди…
А что я мог сделать, как отстоять убеждения, которые еще не способен был осознать?! Я решил, смиренно принимая и небрежение, и ласку, тайно вести счет, чтобы когда-нибудь сквитаться. Кому мстить? Тем из стариков, кто еще жив? И кто будет мстить, если, постоянно приноравливаясь, тот мальчик настолько привык к своей роли, что иным уже быть не мог, и лишь бессмысленный счет про себя, как некая медитация, год за годом, под верблюжьим с лентами одеялом и под однотонным синим шерстяным, и под ними, сшитыми воедино, на постепенно уменьшавшейся в длину кровати, продолжался…
…И не является ли мой роман… все тем же счетом, только уже вслух?!.
Два-три раза в месяц у Сарычева устраивался преферанс. Поскольку Верочка отказалась от тщетных попыток организовать «стол», приходили без жен, выпивали и садились за карты.
Первое время под присмотром Верочки, а потом один я отправлялся в Столешников переулок купить пирожных. Считалось, что таких, как там, нигде не выпекают. А уж эклеров с заварным кремом — точно! От площади Революции я шел по улице Горького, мимо магазина «Советское шампанское» и дальше… на мгновенье замирая под вторым «О» в названии «Коктейль-холл», считал до пяти: пятый этаж, балкон, цветы в горшочках, Дуня с банкой пузырящейся воды, порхнувший кружевной тюль, стон хлопнувшей от сквозняка застекленной двери, а слева впереди в любую, даже пасмурную погоду сияет колокольня… — зачем я бередил себя воспоминаниями, если стремился жить иной жизнью?! Может быть, только для того, чтобы не забыть?!