Подождав минуту, я звякнул ложечкой и, вяло поздоровавшись, прошел мимо.
Думаю, что он действительно так сильно любил мою маму, что все остальное было ему глубоко безразлично, и только ради нее, а потом в память о ней он лицемерил, заходя в детскую и целуя меня, говоря: «и возьмем сына», спасая из детского дома, приютив, воспитывая… Может быть, он старался полюбить меня, — уверял себя, что любит, хотя на самом деле — платил долг!
Пусть и не полностью… Внутренне Дмитрий Борисович оправдывал свое нежелание окончательно приблизить меня тем, что верность, честность, самоотверженность возникают в человеке один только раз, а, утраченные, возвращаются лишь в виде формы: он хотел, чтобы семи-, восьми-, девяти- и, наконец, одиннадцатилетний мальчик наперекор всему отстаивал право быть сыном своих родителей…
Более того, ему, видимо, казалось, что взрослому человеку, отягощенному знанием причин и следствий, намного сложнее сохранить в бесчисленных испытаниях собственное достоинство, чем ребенку, который не только должен, но еще и безбоязненно может не отрекаться от тех, в кого верит…
Как бы не так! Я это познал на своем опыте, когда незадолго до отъезда из Бердянска сбежал однажды под вечер на местный стадион, находившийся в двух кварталах от дома, где мы снимали; облупленные на носах ботинки и Верочкины черные лайковые перчатки на руках выдавали мое желание и готовность участвовать в игре даже вратарем, хотя лучше бы вратарем-гонялой… Там уже играли, и на этот раз не чьей-то драной кепкой, консервной банкой или стеклянным поплавком от сетей, а настоящим, упругим, резиновым мячом… Я стал у штанги, прислонясь к ней плечом, в ожидании, когда меня позовут играть, остервенело скреб укус слепня под коленкой, но меня не хотели замечать: мальчишки просто-таки упивались тем, что я для них не существую…
Они кричали, падали, поднимали взрывы пыли, спорили, обвиняли кого в жухании, кого в кувании: большинство играло босиком, лишь один — в сапогах да двое в перетянутых остатками шнурка ботинках. Эти обутые — мало им восторга и зависти — еще били остальных по ногам, наступали на пальцы.
Что мне в них?! Они не ведали о стадионе «Динамо», о лошадях в белых чулках, о милиционерах, позвякивающих медалями, о золотых ребрах вратаря Леонтьева, о ресторане, где на подносе официанта от дуновения воздуха трепещут белые хвосты… Это они должны бы обступить меня и спрашивать, спрашивать, пока не прибежит испуганная Верочка и, проверив, на месте ли нос, уши, глаза, уведет, сердито и облегченно упрекая… Отскочил мяч, я бросился к нему и ударил, возвращая тем, кто не замечал меня…
Надо было уйти, но я решил не ждать, а просить, требовать, терпеть, добиваться.
— Пацаны, — крикнул я сначала из-за кромки поля, потом войдя в игру и обращаясь то к одному, то к другому. — Пацаны, возьмите меня…
— Лети отсюда, колорадский жук! — отозвался один из них.
— Я хочу играть с вами!
— Мы с колорадами не играем!
— Ну разве я виноват, что колорад?!
Тут они смутились.
— Конечно виноват, а кто же еще… батька с мамкой колорады и пацанчик колорад!
Они издевались надо мной, однако… игра остановилась. И тут я понял, что ничего не потерял, признавшись в своем пороке, смирившись, согласившись на все, лишь бы оказаться среди них…
— Папа с мамой в тюрьме… — сообщил я: это была моя козырная карта. Теперь на меня должно было выплеснуться сочувствие, а всех их охватить такой стыд, такое чувство неловкости, что каждый, даже противник, постарается пасовать мяч мне…
Мальчишки переглянулись…
— Бежи отсюда! — выкрикнул чОдин и поднял кулак…
Я в недоумении отступил…
— Бежи! — мальчишка стал искать что-то на земле, как ищут или делают вид, что ищут камень, желая прогнать Собаку…
— Я наврал, моя мама — она здесь, недалеко… на улице Розы Люксембург, 12, а папа — ученый…
Парень отыскал гальку и запустил в меня, я побежал, все бросились за мной, преследуя, но не догоняя…
Ни в Бердянске, ни вернувшись в Москву, я никому ни в чем не признался. Меж тем я уже был другим: самым сильным моим желанием было покинуть дом Сарычева, наказать его своим уходом и любой ценой, приобщившись к большинству, дождаться когда-нибудь дня, когда Дмитрий Борисович, Андрей Станиславович, Иваша, Василий Саввич — все будут искать во мне сына и сдержанно просить прощения за прошлое…
Свернувшись калачиком под одеялом, я решил, что прощу их…
Я вернулся в Москву ДРУГИМ, уже чувствуя в себе силы отречься от своих, чтобы полюбить всех; учился этому каждый день, каждым взглядом, брошенным на Сарычева, Верочку, на их друзей.