В конце января под окнами остановилась зеленая «Победа»; я отпрянул от окна; еще оставалась надежда, что «Сокол» не к нам, но раздался звонок в дверь, и я бросился в ближайшую комнату — спальню, открыл шкаф, спрятался.
Халатики, платья, ночные сорочки касались меня со всех сторон, они не просто обступали — задевали, раздражали, и мне хотелось схватить себя и укусить до боли, до крови, будто я — нечто чуждое мне…
Бормоча одно только слово: — Господи, Господи, Господи, — Верочка схватила заранее приготовленную сумку с обувью в починку, чтобы скрыть от Сарычева полет в небо, бросилась к выходу, спохватилась, что неодета, бесстыдно улыбнулась летчику, распахнула шкаф, наткнулась рукой на меня, расплакалась, отказалась ехать, однако меня не выдала…
«Сокол», ощутивший живое тепло во всех распадающихся частях: халате, комнатных туфлях с болтающимися помпонами, руках, волосах, — настаивал, озирался, тянул на оперативный простор, а ведь, казалось бы, мог воспользоваться ее мнимым одиночеством…
Верочка и знать не знала, что, оберегая, губит ее территория Сарычева.
«Сокол» не отставал, он детально объяснял ей, как они будут кружить, как совершат посадку на Воробьевых горах… у санатория в Подлипках… на пляже в Серебряном Бору…
И тут она испугалась.
— Нет, — это было уже упрямое «нет», — я не хочу ТУДА!
Но почему не хотела именно туда? Ужели, сама не ведая, ощутила ужас, охвативший меня и направленный к ней, Верочке?..
Через несколько дней по Москве прошел слух, что знаменитый пилот последовательно совершил рискованные посадки на Воробьевых горах, в Подлипках и на пляже в Серебряном Бору…
Тогда в это верили больше, чем в технические возможности самолета…
Так или иначе, Вербочка снова расцвела, ей достаточно было слышать и о подвигах пилота, в том числе любовных. Казалось, она уже летала с ним, и всякий раз, видя Дмитрия Борисовича, что случалось редко, хотя проект был завершен и отмечен высшей премией, она краснела и начинала лепетать детским голоском, чем приводила Сарычева в ярость… Ей бы еще по-щенячьи перевернуться на спину, суча лапами… Верочка видела, что доводит Дмитрия Борисовича до белого каления, однако, потеряв малейшее чувство вины, продолжала сюсюкать и шепелявить, мгновенно преображаясь при виде своего возлюбленного. Ей очень шла роль прекрасной Дамы, ему — Рыцаря…
Среди суеты, скандалов, похождений «Сокол» знал, что любит Верочку, и не хотел, пожалуй, разрушить свою идеальную любовь. По его схеме она не должна была изменять мужу физически, но любить и страдать была обязана. Он целовал ей руки и старой присказкой звал полетать на спарке.
Она же отрицательно качала головой и сама целовала его, словно мальчика, в лоб. Я ревновал, замышлял козни, нетерпеливо считал дни до июня, до отъезда в Бердянск, где, как я полагал, Верочка будет всецело принадлежать мне…
А может быть, я ошибаюсь и у них что-то было, ЧТО-ТО, не изменившее отношений: однажды они вместе ушли из дома, и вернулась Верочка лишь ночью; Дмитрий Борисович волновался, ждал, не ложился спать, то стоял у окна, то ходил до метро и обратно…
Верочка пришла одна, летчик ее почему-то не проводил…
Она объяснила, что ходила в Колонный зал поклониться Вождю…
Сарычев вроде бы не усомнился — он ведь не знал, что «Сокол» обещал ее провести прямо к гробу: у него, вчерашнего любимца, был особый пропуск… Значит, не в очереди, которую я видел, потому что тоже пошел, — тогда где же они были до ночи? Плакали, смягчились, сошлись?! И потому не проводил?!
Предлагал небо — не хотела, а к гробу — пошла… в этом вся она… в этом все мы!
Пусть это звучит кощунственно, но разве не та же толпа, что валила со стадиона «Динамо», хватая за морды лошадей и шарахаясь от копыт, толпа, подминающая и выталкивающая, радостная, гневная, рыдающая, кажущаяся бесконечной, разве… другая ТОЛПА шла к Колонному залу?!
…Я выскользнул в коридор, достал из-под вешалки незатоптанные ботики Верочки, попытался усмехнуться и вдруг забился в рыданиях.
Вышел Сарычев (не Верочка — Сарычев!), посмотрел на меня, сжимающего Верочкины ботики, перевел взгляд на мои затоптанные ботинки и страшно громко, сотрясаясь, закричал:
— Ублюдок! По родителям надо было плакать!..
…В Бердянск «Сокол» к нам не приехал, правда, исправно писал. Верочка не отвечала, получая письма, улыбалась, искала уединения, а однажды дала телеграмму, содержания которой я не знаю…
На следующий день мы пробирались к пляжу, огибая застрявший по дороге в порт сверкающий, антрацитовый на почти кирпичного цвета рельсах, состав, когда над морем появился самолет, туго жужжа, развернулся над косой, именуемой здесь «курортом», и выдавил из себя, словно из переполненного тюбика, темный сгусток, который устремился к морю, быстрее… тяжелее… трагичнее… — уже на перехвате дыхания полоснуло белым, и заплясал, точно большой поплавок рыболова на ряби ветра, купол парашюта.