Что-то тянуло меня туда, словно именно там я мог снова обрести прежнего папу, увидев среди знаменитых — теперь я это знал — его друзей. Собственно, я и не сомневался, что папа вернулся к прошлому, к ним…
Вот ведь не только к Сарычеву, но и к И ваше, и к Чеховскому он больше не заходил, то ли подозревая их в предательстве, то ли боясь… навредить. Да и они вроде бы признавали его право отречься от них, поскольку он был единственным пострадавшим, то есть рассудительно принимали, как должное, сомнения в собственной чести… И не вызвали на дуэль, не сделали себе харакири, не оскорбились даже… Что за страна, что за люди?!
А разве папа другой? Или те, кого он помнил по прежним временам и потому вернулся к ним, не задавшись вопросом, чем они занимались в дальнейшем, почему выжили? Пили?! И только?!
Так вот, однажды, уже отчаявшись встретить в магазине шампанских вин моего папу, я вдруг увидел у стоячка его одесского приятеля и радостно замаячил перед ним. Писатель некоторое время смотрел, не замечая, потом морщины его сомкнулись, как створки, губы презрительно зашевелились, вспоминая.
— Сарычев? — громко, с вопросительной интонацией, окликнул он меня.
Я обрадованно кивнул, поспешно подошел.
— Вон отсюда, ублюдок! — закричал он.
Кляня папу за предательство, я бросился было прочь, но услышал посланное мне вдогонку:
— Стой! Деньги есть?
— Да, — я остановился, обернулся, вернулся, — немного…
— Сколько?
— Шесть рублей тридцать копеек, — соврал я или сказал правду, если иметь в виду деньги на водку.
— Врешь! — обрадовался писатель.
Я сунул руку в карман, извлек все, что там было, и протянул на открытой ладони, как приманку незнакомой собаке; тот нетерпеливо пересчитал.
— Беру взаймы! — сообщил он, сгребая деньги.
Я молча смотрел на него.
— Чего стоишь?! — с нарастающей злобой спросил он, — дуй! И это все?!
— Какой прекрасный писатель… и человек, — заметил Сарычев, откладывая газету с некрологом, — тебе что-нибудь говорит это имя?
— И двух дней не прошло, — подумал я, беря со стола газету, — точь-в-точь, как тогда… надеюсь, что хоть этот не на краденом велосипеде?!
Гордость распирала меня, я, сам того не замечая, улыбался. Сарычев смотрел в полном недоумении, но так и не спросил ни о чем, да и как спросишь… Меж тем улыбался я не только тому, что гнев мой услышан, оскорбление — отмщено; меня восхищала собственная способность видеть во внешне не связанных друг с другом событиях цепь закономерностей: писатель умер, Сарычев прочитал об этом в газете при мне, потому и сказал вслух, я взял со стола газету, которую никогда бы сам не взял, и вычитал в некрологе только то, что похороны завтра, что на Немецком кладбище, а значит там я непременно увижу папу…
— Черт возьми — или что полагается говорить в этом случае, — я купил цветы, напялил синюю, за неимением черной, кепку и, минуя Дом литераторов, где проходила панихида, отправился прямо на кладбище…
Так и простоял несколько часов среди чужих могил, угрюмо наблюдая, как старик с саквояжем и зонтиком медленно движется по дорожке, останавливается у каждой плиты, шевелит губами, разглядывает фотографии, слюнит палец и переходит к следующей могиле…
…Словно читает Книгу Бытия с иллюстрациями…
Когда появлялась похоронная процессия, я приближался к старику, шел с ним шаг в шаг, желая до поры до времени остаться незамеченным, однако раз за разом судьба обманывала меня — лишь в сумерках, оставшись один, я вынужден был признать, что ошибся, спутав то ли день, то ли место…
Странная мысль пришла мне на обратном пути: я зашел в «Советское шампанское» и, отсчитав ровно, заказал сто граммов…
— И этот туда же, — огрызнулась продавщица, сливая мне в бокал сразу из двух недопитых бутылок.
…О, это шампанское!
Ночью в постели под одеялом, обдумывая, почему Бог не услышал меня или обманул, поманив случайными совпадениями, но отказав в главной моей надежде — увидеть папу, я пришел к выводу, что, приняв великое страдание, Бог считает своими лишь страдальцев. Потому-то, оплеванный — я был услышан, оскорбленный — отмщен, а в качестве наблюдателя — отринут…