Ну и конечно же, немалую роль в моем выборе играла таинственность занятий Сарычева, материальная его независимость и — чего тут врать — та легкость, с которой сын Сарычева мог поступить в любой технический вуз…
Однако я предполагал и даже был готов к тому, что Сарычев резко воспротивится моему намерению, а потому, при первом же разговоре, предвосхищая возражения, признался, что не любовь к естественным наукам движет мною…
— Что же? — подозрительно спросил Сарычев.
— Обезьяний рефлекс, — стремясь иронией прикрыть смущение, ответил я, — хочется подражать вам во всем…
— Чего же ты тогда гири не поднимаешь? — быстро спросил он.
Я промолчал, да и что мог ответить…
— Ну так как мы решим? — не дождавшись ответа, спросил Сарычев.
Я покорно пожал плечами, оставляя ему право решать, — это был единственный и давно испытанный метод добиваться своего в отношениях со столь жестким человеком, как Сарычев: всякий раз, нанося удар, он попадал в мягкое, проваливался, увязал и вынужден был делать то, чего не хотел. Должно быть, в силу своего характера я исполнял роль женщины — каково, интересно, было Сарычеву с двумя слабыми, плаксивыми женщинами, любящими, но не любимыми им?!
С порога отвергнув близкие ему по духу и профилю Физтех, МАИ, Бауманку, Сарычев остановил свой выбор на затрапезном вузе, что еще больше обнадежило меня, ибо я понимал: чем хуже институт, тем значимей при поступлении в него моя фамилия. Вот почему на предваряющих экзамены консультациях я позволял себе‘скользить взглядом по рядам, всякий раз останавливаясь на одной юной абитуриентке, старательно писавшей, но вспыхивающей, лишь только наши взгляды сходились.
Еще на прощальном школьном вечере я решил, что мне просто необходимо срочно стать мужчиной, сделав своей избранницей не соученицу, не соседку с пятого этажа, а опытную красавицу, которую бы я не любил… Теперь же смирялся с юной, неопытной, похожей на бульдожку, что, впрочем, в юности даже привлекательно… Может быть, и она с момента получения аттестата мечтала не столько о вузе, сколько о любви или хотя бы о влюбленности.
Мы гуляли после лекций-консультаций, во время которых я написал ей с десяток стихов, незамедлительно разрываемых в клочки по прочтении; я уговаривал ее посетить кафе-мороженое, на что она однажды согласилась, и на той же улице Горького, неподалеку от магазина «Советское шампанское», она съела столько мороженого, что я уже подумывал, смогу ли расплатиться; сам же я ограничился одной порцией розового пломбира и газированной водой с сиропом цвета размытой крови, объяснив свою умеренность склонностью к ангинам, что, как всякому ясно, охлаждало пыл моей возлюбленной. Накануне первого экзамена мы гуляли допоздна, я провожал ее, мы зашли в парадное, я предложил подняться на этаж выше…
На площадке между первым и вторым этажом она села на подоконник, я стоял возле нее, смотрел на улицу: за окном было Садовое кольцо, пыхтели машины, стекла были покрыты густым слоем пыли. Я, верный школьным реминисценциям, нарисовал пальцем по пыли ее инициалы и сказал:
— Посмотри!
Она обернулась, и я поцеловал ее в твердую, как груша, щеку.
Было совсем поздно, а мы еще целовались и тискались на лестничной клетке у окна. К груди она мою руку не пускала, но почему-то бестрепетно, лишь крепко сжав колени, позволяла скользить по ногам, упруго гладким, и даже на миг прикрыла глаза, когда моя рука коснулась чего-то влажного и… холодного… С наивностью подростка я подумал, что она еще писается в трусы… Даже трогательно…
Впоследствии я понял, что женщина, у которой слишком маленькая или некрасивая грудь, до полной близости с мужчиной, близости, рождающей близорукое доверие, охотнее позволяет касаться самых интимных мест, чем того, что она считает своим недостатком…
Впрочем, у меня трусики тоже стали влажными, я упивался нечаянным сближением и, расставшись поздним, совсем поздним вечером, долго шел к себе домой, приплясывая и напевая комсомольские песни, поскольку других не знал…
На площади Маяковского у памятника, офлажкованные по краям красными повязками дружинников, толпились возбужденные юноши и девушки — они что-то выкрикивали, бурно приветствовали скалолазов, карабкавшихся на постамент и оттуда обращавшихся к своим единомышленникам… До меня донеслись стихи… Боже мой, на что они тратили лучшую пору своей жизни?!.