Добравшись до дома, я свалился в постель, лежал, улыбаясь, никак не мог уснуть… Завтра меня ждал первый экзамен.
Ни одной из задач я не решил, в последний момент ухитрился подглядеть ответ и, с гордым видом на глазах у бульдожки вторым сдав работу, удалился — я не стал ее ждать, не хотелось мне и возвращаться домой, — побродив по улицам, я неожиданно поймал себя на том, что иду всегдашним маршрутом: угол «Националя», улица Горького, Столешников переулок, Охотный ряд и снова, по другой стороне: улица Горького…
Рассердившись на самого себя, я повернул назад, направляясь к тому подъезду на Садовом кольце, где, как почему-то мне показалось, ждет меня на неназначенное свиданье бульдожка или… ждала и, не дождавшись, ушла. Я побежал переулками, сокращая путь… Хотя и знал, что обманываю себя, что ее там не было и нет… А теперь и не будет!
Дома я небрежно сообщил Сарычеву, что все в полном порядке, однако припомнить условия задачи не смог и, оставив его с карандашом в руке и с неудовлетворенным желанием тут же все самому проверить и уже сегодня знать результат, ушел к себе.
О чем я думал тогда? Да ни о чем — это было то же состояние, как и на экзамене, когда я знал, что надо думать, думал о том, что надо думать, но сосредоточиться, то есть остановить вереницу каких-то мыслей, слов, фраз, не мог…
Через три дня стали известны результаты. Я, конечно же, не признался бульдожке в своем поражении, наоборот, со смехом, который навязчиво преследовал меня, прорываясь в самых неуместных ситуациях, увлек ее на Садовое кольцо, в парадное, на второй этаж, где она сама сразу же села на подоконник и жадно впитывала мою руку, но я, зная, что теряю ее, стремился к тому, чего мне не было позволено. Она сопротивлялась, и все же под конец мне удалось коснуться ее почти неоформившейся груди… Мы попрощались до завтра.
На площади Маяковского я простоял до самой ночи, пока дружинники не потащили волоком в комнату милиции при метро парня, который читал Блока «Двенадцать» так, словно это было не хрестоматийное произведение, а жгучая антисоветчина. Видимо, не расслышав слов, они расслышали его намерение.
Сарычев ждал меня. Он ни о чем не спросил, потому что все понял. Впервые за многие годы он сам приготовил ужин, мы сели за стол.
— Хочешь вина? — предложил он.
Я с удовольствием согласился. До сих пор помню, что вино называлось «Дербент». Сарычев пил водку. Потом сказал:
— Ты пишешь стихи, прочитай мне хотя бы одно…
Я отнекивался, Сарычев молчал, я разозлился и с вызовом прочитал одно из лучших, даже самое лучшее…
Сарычев допил водку и, ни слова не сказав, ушел спать.
Утром явился Иваша. Сарычева дома не было, а меня он застал в постели. Велев быстро и… скромно одеться, сам он отправился на кухню, где ходил взад и вперед маленькими задумчивыми шагами.
Потом мы долго ехали, остановились перед институтом. Иваша велел подождать в машине. Я настроился было на ожидание, но и пяти минут не прошло, как вернулся Иваша:
— Иди к декану, — сказал он и, не глядя мне в глаза, строго добавил, — все образуется.
Декан сразу же принял меня. Мне не пришлось не то что говорить, даже присесть.
— Сарычев? — полуспросил он, — вот вам направление на пересдачу…
…Бульдожка не прошла по баллам, у меня же балл оказался проходным.
Когда вывесили окончательные списки, я долго утешал ее, а она трясущимися губами повторяла мне все свои верные ответы на все вопросы экзаменаторов. Мы поехали к только что выстроенному метромосту, было темно, кругом царила свалка. Она все говорила и говорила и не обращала никакого внимания на мои руки. ^На какой-то куче гравия я долго целовал ее, поочередно стаскивая трусики то с одной, то с другой ноги; стащив, сунул в карман, лег на нее, без усилия раскрыл, но когда дошло до собственного расстегивания, то, едва коснувшись своей плоти, я почувствовал судороги, мокроту, вязкость между пальцами… Полежав на бульдожке, я поднялся, и мы пошли прочь. Только дома я обнаружил, что у меня в кармане остались ее белые детские трусики. Собственно, все, что осталось, потому что, как ни стараюсь, не могу вспомнить ее имя…
…Через две недели уже студентом я вошел в институт и после первой вводной лекции послал свернутое в трубочку стихотворение неизвестной мне девчонке-студентке, ладной толстушке, так непохожей на всех тех, кто мне нравился прежде…
Прошлое осталось позади, оно было отринуто, забыто — течение самой жизни держало меня и влекло, и теперь лишь какое-нибудь ЧП способно было прервать этот ток от начала к концу, общий для всех.