— В области теории? — переспросил Чеховский.
— Нет, практики, — усмехнулся Дмитрий Борисович.
…Нам со Светкой были куплены путевки на зимние студенческие каникулы в привилегированный дом отдыха «Вороново», о чем Сарычев при случае сообщил мне.
Я сначала хотел отказаться, но Сарычев спросил и у меня, что я думаю о династическом браке.
Я ничего не ответил, да и как бы я мог признаться ему, что впервые подумал об этом еще тогда, в коридоре, перед закрытой дверью, еще… не увидев Светку…
Теперь, спокойно рассудив, я понял, что, как всегда, все решено за меня и мне остается сдержанно промолчать, ничем не выдав сладостных предвкушений. Главное же, что и этот вопрос, и эти путевки означали, что она согласна, а такое могло быть только в том случае, если наша первая, мельком, встреча запала ей в душу не меньше, чем мне… Или если, ненавидя родителей, она невольно полюбила того, кого они вспоминали не иначе, как с жалостью и презрением…
Розовая, голенастая… кажется, курносая, юная — сколько же ей лет? — наглая, свободная, Светлана Андреевна Чеховская — о, я не мог не думать о предстоящем, я смаковал его — высокая грудь, чуть искривленный рот, усмешка замедленно к устью плывет… Любит ли она стихи? Полюбит ли мои? Неужели придется не писать?! Зачем же тогда столько лет писал… столько лет впустую?.. И опять жизнь сначала?
— Ну не с конца же, — жестоко подумал я, — не со Стеллы же?!
Мысль о ней, до того тщательно избегаемая, вернула меня к реальности, и я изумился, осознав, что с той поры как Сарычев пообещал мне доселе невозможное, ничего, кроме раздражения, я к Стелле не испытывал… Ну еще, конечно, некоторое неудобство, оборачивавшееся в конечном счете тем же раздражением…
— Курсистка, проклятая курсистка, — накручивал я себя, покорно топая на Сретенку и отчетливо понимая, что так просто от нее мне не уйти:.как самому сказать, как объяснить, может быть, написать? Однако даже само слово «написать» еще прочнее связывало меня со Стеллой, и я, уже стоя под окном в Просвирином переулке, горько усмехнулся своей обреченности: при жизни мне от нее не отделаться… Вот если бы она меня бросила! А так разве что убить… или самому умереть, или, на худой конец, надолго исчезнуть?!
— Исчезнуть, — я бросил взгляд на окно, перебежал дорогу и вдоль домов по непросматриваемой зоне, выскользнув на Сретенку, отправился домой.
Два дня я не ходил на занятия, валялся в постели, прислушивался к телефонным звонкам, определяя, кто звонит: Стелла всегда давала три гудка, а потом, перезванивая, только два…
Шел четвертый день, но она так и не позвонила; я радовался, ходил потирая руки, хотя втайне умирал от ревности, обиды и… любви… В конце дня решил, будь что будет, выскочил из дома, рванул к ней, надеясь на месте, в зависимости от оказанного мне приема, придумать соответствующее объяснение и отсутствию моему, и приходу…
Я доехал до кинотеатра «Уран», пересек Сретенку, постоял под окном — там горел свет… Уйти? Почему-то на цыпочках я поднялся по лестнице, остановился у дверей в нерешительности… Уйти? Она не звонит, я ей безразличен, мог ведь заболеть, умереть… и это называется друг?! Уйти!
Тут дверь отворилась, и появился старик с мусорным ведром в руке — он сразу узнал меня, и какое-то подобие жизни озарило его лицо…
— Давай, — он повел плечом, — на соплях держится…
И ощупывая ногой ступеньки, как дно под слоем воды, стал спускаться вниз.
Я остался в темном коридоре, подкрался к дверям и услышал звериный, хриплый рык, такой знакомый. Все во мне задрожало, не от ревности, от желания… Я стоял под дверью, и дикая мысль попроситься к ним неотступно преследовала меня. На лестнице возвращались шаги, звякало ведро.
Я бросился вон, выскочил, чуть не сбив соседа… пробежал лестничный марш и… опустился на ступеньки… Я провел так несколько часов подряд, у меня начался насморк, через мои ноги переступали люди, подозрительно поглядывая… Потом сбежал мужчина лет тридцати, без шляпы, седой, в модном пальто «пастор»…
Я все сидел и сидел, потом, кляня себя, поднялся наверх, позвонил. На два звонка вышла Стелла в халате, недоверчиво посмотрела на меня.
— Можно?! — с ухмылкой спросил я в ужасе от того, что все задуманное пойдет насмарку и я буду изгнан, так и не переступив порога… А ведь, казалось бы, только этого и хотел…
— В чем дело?! — холодно спросила она. — Что тебе надо?
— Тебя, — небрежно ответил я.
Это было худшее, что я мог придумать.
— Убирайся, — резко бросила она, пытаясь захлопнуть дверь; ей мешала моя нога, и промедление в исполнении желаемого придавало ее попыткам силу и бешенство…