Нина улыбнулась мне сочувственно.
— Я до сих пор думаю, что там ее подменили, и в кого ты у нас такая красавица и бездельница? — Людка спрашивала, но не верила, что ее удостоят ответом, и словно на виражах неслась дальше. — Представляете, Нина при ее внешности незамужем, папа в отчаянии, и пора уже, тем более что она, поверьте мне, девственница и это в ее-то возрасте…
Я про себя прикинул возраст…
Нина улыбнулась мне без тени смущения.
— Хотите кофе? — успела предложить она.
— О, это коронный номер нашей Нины, — не останавливаясь, продолжала Людка, — сама с утра до ночи пьет кофе и всех им угощает — хороша будет жена, наркоманка да и только, у нас был один офицер из Генерального, увидел Нину и сразу решил, что годится, а она его целый день кофе поила, его уже тошнить стало, кишки урчат, а Нина с улыбкой своей прекрасной все спрашивает: может, еще кофе…
Нина принесла две чашки кофе, блюдца были в коричневых потеках, сахара она не дала; Людка не пила, болтала, сетовала, что я намного младше, а то папа был бы доволен, сделал бы мне чин, хотя он уже на пенсии, но его друзья все еще наверху, и тут же осведомилась, какое у меня воинское звание, а узнав, что я белобилетник — насторожилась и потребовала сообщить, какой болезнью я болен…
…Я поднялся, Людка меня не удерживала. Нина тоже; на прощанье она протянула мне руку, и я с готовностью, свободной от желаний и надежд, припал к ее запястью… Домой возвращаться не хотелось — я шел пешком через всю Москву, думая о том, что моя жизнь уходит на заведомо бесполезные дела и встречи. Я словно бы избегал собственной жизни, норовя, хотя бы зрителем, поприсутствовать в чужой. Да, за те дни и ночи, что я провел в Студии МГУ, не претендуя ни на роль на сцене, ни на роль в зале, за те часы, что я слушал Людку, любовался Ниной, за то время, что потратил на излишний, судя по всему, флирт, я бы мог… тут обличительные мои фразы начинали топтаться на месте, поскольку я не знал, что бы мог в этой жизни, на что был способен…
— Ну хотя бы диплом сделать, чтобы в аспирантуру, — смиряясь на обыденном, решил я, — чтобы еще три года… так…
То есть еще три года ночных репетиций, хождений к Нине, флирта… Еще три года в полусне, словно это была не моя жизнь, а моей только предстояло начаться.
Мысль об аспирантуре явилась мне отнюдь не случайно — еще абитуриентом я, не догадываясь о полной неизвестности Сарычева, думал, что его имя позволит мне не только поступить, но и двигаться дальше, вслед за ним, по его стопам, в науку… Теперь же выяснилось, что все, чего я хочу достичь, зависит лишь от меня, а в собственных способностях и воле я более чем сомневался. Тем не менее, я не отказался от своего намерения и, ничего не говоря Сарычеву, выбрал по совету научного руководителя тему, которую он считал в принципе перспективной.
…Если получится, приду к Сарычеву, небрежно скажу — вот, рекомендован… Все сам, без его помощи… Впрочем, чем он мог мне помочь, разве что умереть, чтобы впервые прочитали его имя на первых полосах газет и ахнули: — Игорь… Вы — Игорь Дмитриевич Сарычев, тот?
Короче, аспирантура на блюдечке. Да только зачем мне такая жертва, если она исключала возможность порадовать его, удивить, что я сам, без него… для него!
И уже, поднимаясь по лестнице на наш третий этаж, я окончательно пришел к выводу, что все-таки люблю его, его и Светку…
Неожиданный грохот за дверью нашей квартиры испугал меня — я постоял, прислушиваясь. Грохот повторился снова, и это несколько успокоило. Я вошел и, не закрывая двери, быстро пробежал до распахнутой двери кабинета — там, спиной ко входу, в одних трусах Сарычев орудовал пудовыми своими гирями… От сквозняка хлопнула входная дверь, ей ответила дверь черного хода… Дмитрий Борисович опустил гири на пол, покосился…
— Хочешь?! — спросил издевательски он меня…
Сколько же лет пролежали они без движения на черной лестнице, сколько же лет он обходился без них?!