Узкие бедра, грудь атлета, кудлатая стариковская голова, гордость самца в каждом слове, оскорбительная, задевающая гордыня — и что я в нем нашел?!
— Спасибо, не хочу, — вежливо ответил я.
— Или не можешь?! — ехидно уточнил Сарычев, разом поднимая обе гири к плечам и медленно выжимая их вверх.
— Спасибо, не могу, — дразня его, ответил я.
…Две недели спустя я благополучно защитил диплом и был рекомендован в аспирантуру… Я бежал по улице, заходил в телефоны-автоматы, набирал номер Чеховских, чтобы сказать им, но там было все время занято, и я бежал дальше… домой, чтобы, отдышавшись на лестничной площадке, спокойно войти, вяло продефилировать на кухню, поставить чайник, постучать к Дмитрию Борисовичу и через дверь на его вопрос: — Ну как? — ответить: — Ничего… рекомендовали в аспирантуру…
В последний раз я позвонил Чеховским из автомата на углу нашего дома — ну и трепло же она, или это Миля? А может быть, так лучше: я был уверен, что уж Сарычев не применет сообщить об успехе Чеховским. Не я, он — сам, да, так лучше, много лучше..:
У нашего подъезда стояла «скорая»… я замедлил шаг: Боже, как безнаказанно, как мне казалось, я накликивал на Сарычева беду, и тогда со Стеллой, и совсем недавно, думая об аспирантуре… Боже, Боже…
Я вошел в подъезд, поднялся на лифте, я ожидал увидеть врачей, стоящих перед закрытой дверью, за которой лежит он с открытым ртом и глазами, однако никого перед дверью не оказалось, и я облегченно вздохнул — не к нему «скорая», не к нему…
Первое, что я увидел, войдя в квартиру, это незнакомого мне мужчину в черной шинели, который, стоя в коридоре у стенных книжных шкафов, вел пальцем по корешкам…
— Сын? — спросил он, покосившись на меня, и, не ожидая ответа, мотнул головой в сторону кабинета…
— Где же такие достаете? — спросил он меня, проходившего за его спиной к кабинету.
— По списку книжной экспедиции, — машинально ответил я.
— Везет же людям…
…Сарычев лежал на своей кушетке, на блюдечке поблескивали осколки ампулы, врач сидел на стуле неподалеку…
Я удивился, что на этот раз Дмитрий Борисович вызвал «скорую», не Чеховского… Или у того уже два часа как занято? Но еще больше я удивился, что Сарычев жив…
Нет, нет, даже сейчас, перед смертью, исповедуясь не только в дурных поступках, но и в безнравственных мыслях, я не могу признаться, что желал смерти Сарычеву, — просто был ну, как бы разочарован в себе, поскольку, и не без оснований, полагал, что все мои слова сбываются.
Завидев меня, Сарычев невольно поморщился — ему было неприятно, что я его вижу поверженным, поэтому я обратился не к нему — к врачу.
— Ничего страшного, — излишне громко ответил мне врач, — сейчас все должно пройти… Но госпитализировать мы все же обязаны…
— Чтобы я тебя в больнице не видел, — услышал я и не узнал голоса Сарычева: окончания слов были смазаны, рот совершал какие-то лишние движения… Вообще было похоже, что он не говорил, а ел, давясь, роняя…
— И никаких передач… и никому не говори…
Я торопливо сообщил, что рекомендован в аспирантуру.
— Не спеши, — спокойно сказал он, — я еще не умираю! Принесли носилки.
— Квитанции в буфете, — глядя не на меня — на фельдшера, с усилием произнес он, — деньги — сам знаешь… что еще… что еще… я ничего не забыл?
— Ключ… от дачи, — промямлил я.
И вдруг Сарычев рассмеялся.
— Говорят же тебе… дураку… не умираю… я…
Я сделал какое-то противоестественное движение плечами, мол, конечно, конечно…
— В столе! — вдруг буркнул Сарычев уже с носилок.
— Мы не имеем права взять вас в машину, — сказал мне врач, — да там и места нет, разве что в ногах пристроитесь…
— Ничего, я на такси… следом… — солгал я.
Зная, что Дмитрий Борисович обречен, я прощался с ним, потому что не хотел видеть его мертвым, униженным смертью… Вот почему, и только поэтому, когда шофер и фельдшер проносили мимо меня носилки, я наклонился, намереваясь поцеловать его.
— Ну же! — пробормотал он, бессильно отстраняясь.
Носилки унесли — я остался один.
Бросившись на постель, я разразился слезами: оплакивал и его, и себя тоже… Я лишился самого дорогого мне человека и сам же был виновен в этом…
Отплакавшись, я поднялся, взял из стола ключ, сунул в карман паспорт, вышел на улицу и, поймав такси, назвал адрес Чеховских…
…Дверь распахнулась, и я увидел Светку; короткий халатик, тот самый, памятный со времен, когда она еще была школьницей, открывал голые ноги, волосы были растрепаны, и она жевала.
— А вот и мы! — рассмеялась Светка.