Теперь дело было за малым — переправить роман, а самому остаться обреченным заложником, но даже перепечатать его я тогда не решился…
Меж тем истекли три мучительных месяца — почти полный срок опрометчиво данного мною зарока; надо было жить дальше.
Как-то вечером после «Ленинки» я впервые за долгое время вновь заглянул в ДК МГУ, занял свое место за витой металлической колонной и убедился, что и все остальные на своих местах… Что же тогда означало время моего отсутствия: жизнь или пробел в жизни?
Рядом скрипнуло кресло, неряшливый завсегдатай двинулся на выход… Я пришел — он ушел, что же осталось? Чудо четвертой стены, открывающей мне целый Рим горячих рук, стройных ног, алых губ… И еще Беркли зашитых колготок, потекших ресниц, хриплых голосов… и еще… еще меня — им.
Я поднял руку в приветствии… режиссер кивнул… Сцена смешалась, и я распахнул объятия, как блудный сын, вернувшийся к блудливым своим дочерям…
После этого вечера, кончившегося где-то под утро, я не пошел на работу и, вспомнив свои предусмотрительные намерения, решил разыскать Светку, чтобы поставить на произошедшем со мной жирный крест…
Весь день я провел под окнами Чеховских, видел издалека Андрея Станиславовича, вылезающего из машины вместе с услужливым в жестах молодым человеком, лицо которого, однако, выражало независимость и гордыню… Светки не было… Я ждал до ночи, но никто, даже вошедший вместе с Чеховским молодой человек, из дома не вышел.
На следующий день я поехал к Нине… Там никого не оказалось, и я, зная, что она не то что из квартиры, из своей комнаты редко выходила, понял, что она умерла.
— Распадается круг детей, — думал я, бессмысленно кружа вокруг дома в ожидании возвращения с работы Людки, — и не в той ли же последовательности, что круг их родителей… Может быть, все просто повторяется? Там — первыми выпали мои папа и мама, здесь — я… Так ждать ли Людку или… искать свое место среди выпавших… вернуться к папе, вернуть свое имя, отчество, национальность, фамилию… вернее, фамилию, национальность… Прийти к папе и сказать… С чем прийти? С его рукописью? Что сказать? Я твой сын, и ничто в жизни не может изменить этого… Давай вопреки всему попытаемся вернуться…
…Обретя цель, я рванул по улицам на поиски ЗАГСа… Там долго, под подозрительным взглядом заведующей, объяснял, что моего друга интересует возможность отказа от усыновления…
Кудлатая старая дева кивала, теребила кодекс с закладками, иронически переспрашивала, а затем зачитала мне норму закона: выходило, что без согласия Сарычева сделать это невозможно, а при согласии — только в судебном порядке. Но мог ли я, имел ли право прийти к больному человеку, которого бросил, и предложить ему такое? Да и как сказать?!
Рядом с ЗАГСом была столовая, я пошел туда обедать… За соседний столик вскоре явилась заведующая и ее выводок… Она что-то им шепнула. Они выпучили глаза — им было интересно, очень интересно жить, ибо жили они среди рождений и смертей, браков и разводов, обретения и смены имен, жили, как в Библии, среди истинного человеческого Бытия, заменявшего им духовную пищу и даже отчасти физическую, если иметь в виду качество еды в этой столовой…
К вечеру явилась Людка.
— Ты?! — изумилась она. — А знаешь, Нинка в Париж вышла замуж…
— Как?! Когда?! — испуганно воскликнул я и узнал, что все это произошло внезапно, даже для нее, Людки, неожиданно, да и с легкостью необычайной. К Толику, мужу Людки (до сих пор не пойму, почему в Людкиных рассказах фигурировал всегда Ванечка и лишь изредка Толик), зашел знакомый по работе, посоветоваться. Толик обещал, что Людка, знаток всех сложных дел, даст ему мудрый совет.