Людке нелегко было, не перебивая, выслушать короткое сообщение Валериана Николаевича Ордынского о том, что он развелся с женой, не предполагая даже о предстоящей ему в качестве эксперта поездке на три года в Париж… Теперь «моральная неустойчивость» лишала его всякой надежды. Людка тут же в ответ подробно рассказала ему об аналогичных случаях, когда ради Лондона и Рима разведенные мирились и некоторые вновь находили свое счастье, а другие жили порознь, чтобы потом не делить имущество… Она объяснила, что надо брать с собой, попросила привезти из Парижа противозачаточные пилюли, подсказала, как лучше отправить вещи контейнером, и пожелала счастливого пути.
Ордынский поблагодарил ее и, уходя, заметил, что это, увы, неприемлемо, потому что он не унизится до поездки с бывшей женой…
— Тогда женитесь на другой, — не моргнув, предложила Людка.
— На ком? — улыбнулся Валериан Николаевич. — Вы ведь замужем!
— Ну, хотя бы на Нине, — решила Людка и, уже стоящему в дверях, поведала то, что знал я; она ничуть не приукрашивала Нину, наоборот — и тайна ее девичества, и бездарность, и возраст — все единым духом было выложено гостю.
От раздражения он все время улыбался, надеясь дождаться паузы и сбежать… Наконец, наступила пауза, это Людка прикидывала, в каком ЗАГСе есть знакомые, чтобы за день оформить брак.
— Спасибо, — торопливо сказал Ордынский и шагнул за порог.
— Нина! Нина! Где же ты?! — крикнула Людка.
И тут пахнуло духами, сандалом, зашелестело шелками, заволоклось туманами — это вышла попрощаться с гостем, это протянула ему руку для поцелуя экзотическое комнатное существо, Нина… Полночи Ордынский пил с ней кофе. Он ничего не мог понять: ему казалось, что только проклятый конформизм делает Нину в его глазах прекрасной, но в то же время он был уверен, что влюбился… В кого? Неважно…
Оставшиеся полночи Нина собирала свои вещи; утром они отправились в ЗАГС, хотя Ордынский был уверен, что с такой женщиной следует венчаться в церкви.
— Когда же это случилось?! — закричал я, едва не плача.
Людка только махнула рукой и, видя мое состояние, решительно, как истинный друг, извлекла из серванта шестигранный толстый графин с «ТВЕРЬЮ» — крепкой настойкой по лично Василия Саввича рецепту.
Мы сели выпивать, быстро напились, и, как ни странно, я несколько протрезвел относительно истинных своих переживаний. Хлопая друг друга по коленям, мы с Людкой перемыли кости старому потасканному Ордынскому и нерастратившей свой темперамент Нине, не смогли угомониться даже тогда, когда, придя с затянувшегося партийного собрания, обсуждавшего закрытое письмо ЦК, Толик пересказал его нам, пьяным, хихикающим, чуть ли не дословно…
— Спилили Дубчека! — перебивая, острил я, — а кольца остались! Кольца цепи…
— Нет, спилили Дубчека, — поправляла меня Людка, — а Свобода осталась.
Толик молча выслушал наши ухищрения, потом налил и себе «Твери»…
— Твари! — хором поправили мы.
А спустя неделю мне позвонил режиссер и сказал, чтобы завтра ночью я непременно пришел прощаться…
Едва поднявшись по лестнице на второй этаж, я увидел, что в фойе наши девочки готовят стол; остальные были в зале, я зашел, привычно отыскал свое место, привычно покосился вбок.
С первых же слов стало ясно, что Студию решено закрыть не за формалистические поиски, а потому что с таких Студий «начинается Чехословакия», как выразился на парткоме МГУ высокопоставленный чиновник… Собрали же всех отнюдь не для того, чтобы прощаться, а чтобы подписать коллективное письмо протеста: чем больше подписей, тем больше шансов, что письмо хотя бы прочитают там, наверху…
— А куда, куда письмо? — спрашивали из зала…
Режиссер уходил от ответа, но получилось, что вроде в… КГБ! И чтобы не только фамилии, еще и должности, и адреса… Недурно придумано… Самое же письмо — всплеск эмоций — в чистых руках холодно читающего человека должно было выглядеть жалким визгом…
— Погодите, — с места сказал я, но никто меня, кроме соседа, не услышал.
— Погодите! — крикнул я и пошел к сцене, слыша позади знакомый смешок: о, конечно же, он думает, что я просто струсил и предложу что-то постыдно конформистское… Как бы не так — я вспомнил, по какому принципу сочинил письмо для семьи Сеговио, и решил, что этот принцип универсален.
— Надо встать на позицию читающего, позицию властей, — говорил я со сцены, стараясь не думать о том, сколько же стукачей в зале, — а потому написать, что сохранение студии предотвратит разрастание конфликтной ситуации, а закрытие породит цепную реакцию конфликтов, то есть «Чехословакию»…