– Когда я увидел тебя впервые, в этом вонючем борделе, – сказал он, исходя приятной истомой, – ты была в черном котелке, сапогах и с хлыстом. Ты работала стриптиз и изображала на сцене не то амазонку, не то укротительницу…
Стоя спиной к любовнику, взглянув на его отражение в зеркале, она рассмеялась.
– Ты меня с кем-то путаешь, котик, я никогда не была стриптизершей, я танцевала в кордебалете.
– Ну да, вечно я путаю эти ваши бордельные штучки.
– Ах ты, старый путаник. – Она повернулась и с улыбкой поглядела на Артема. – На старт, внимание, марш! – С ревом и рычанием она бросилась на кровать, сорвала простынь и уселась ему на живот. Артем, глядя на нее маслянистыми глазами, стал ласково поглаживать ее колени и бедра.
– Достань фотографию своего семейства, – попросила она.
– Зачем?
– Достань, я сказала. Протяни руку. Что, трудно?
– Зачем?
– Это меня возбуждает. Обожаю, когда они на меня смотрят, будто присутствуют.
– Вот стервоза.
– Еще какая. – Она перегнулась через кровать, потянулась рукой к тумбочке, открыла ее, достала фото и поставила его на журнальный столик.
На снимке была запечатлена семейная идиллия. Артем – счастливый глава семейства в окружении жены, дочери, сына, невестки и маленькой внучки, которую он держал на руках.
– Вот так, пусть подглядывают, – хихикнув, сказала девушка.
– Дрянь.
Девушка уселась в позу наездницы и, запрокинув назад голову, стала энергично двигать корпусом, пытаясь словить на Артеме кайф. Далеко не юный партнер подмахивал ей как мог, экономно соизмеряя свои движения (в его возрасте это было не лишним), и неустанно гладил живот и бедра девушки.
– Твой живот – это просто дьявольское искушение, – сказал он в порыве сладострастия.
Она пронзительно захохотала.
– Ты выражаешься как священник.
– Тьфу ты черт, будь я поэтом, сказал бы лучше…
– Ну, все, пора завязывать. Ты устал.
– Это с чего, вдруг?
– Когда ты устаешь, всегда становишься поэтом.
– Ничего подобного. Я не устал.
– Ах, ты, мой старый павиан. – Она потянулась вперед и поцеловала его в губы, затем приняла прежнюю позу и поглядела на фото. – Сын у тебя ничего, хорошенький. А твоя жена такая сердитая, важная вся из себя, прямо – гусыня.
– Не твое собачье дело.
– Как это ни мое! Она меня при всех твоих подчиненных обозвала затасканной шалавой.
– А ты и есть шалава.
Она приостановила свои движения, повелительно и строго поглядела на Артема.
– А ну скажи, что твоя жена в постели мизинца моего не стоит. М-м?
– Сейчас получишь пощечину. Говорю на полном серьезе.
– Ну, ударь меня, ударь. – Она подставила ему щеку. – … А-а, не можешь.
– Ты дождешься, Кэт, я тебя когда-нибудь братве отдам на поругание.
– Ха-ха, напугал. Да я, быть может, тебе потом за это спасибо скажу.
– Вот оторва!
– Спокойно, котик, не напрягайся так. Соблюдай ритм. – Она ласково погладила его по волосатой, начинающей седеть груди. – Ты мне запустил воду в бассейн?
– Запустил.
– Она теплая?
– Горничная должна подогреть.
– Терпеть не могу твою горничную. Уволь ее. Она меня ненавидит.
– Тебя все ненавидят кроме меня. Пора бы уже это уяснить.
– А вот тут ты ошибаешься, котик.
Артем простонал, откинул голову на подушку и расслабленно закрыл глаза.
– Ну, все, слазь, – кряхтя, сказал он в изнеможении.
Девушка поморщилась, с досадой посмотрела на него, потом лениво, нехотя слезла с кровати, уселась в кресло и закурила сигарету.
Открыв глаза, он наблюдал, как она с кислым видом курит, выпуская изо рта клубы дыма, небрежно стряхивая пепел мимо вазы. «Зараза, осталась недовольной», – подумал он.
– Я скоро уезжаю, – проговорил Артем.
– Надолго?
– Недели на две.
– Далеко?
– В Израиль.
– Ого. Меня с собой не возьмешь на землю обетованную?