– Хватит, один раз брал. У тебя еще тот загар не смылся.
– Я тебе буду помеха?
– Не то чтобы… Просто, я еду с делегацией.
– Сколько ты стран объездил, Артем?
– Пятнадцать или около того.
– Много.
– Для кого как.
– Когда умрешь, на том свете будешь клуб кинопутешествий вести. Соседей по кладбищу просвещать. Они бедные, должно быть, при жизни столько не объездили.
Он привскочил с подушки, прищурено и строго посмотрел ей в глаза.
– Шутка, – сказала она. – Извини, я пошутила. Я же дура.
– Я знаю. – Он снова положил голову на полушку.
– И на кого ты оставляешь фирму в свое отсутствие?
– Во всяком случае, не на тебя.
– Что ж, тебе видней. – Она усмехнулась. – А знаешь, что этот придурок, с первого этажа, начал за мной ухлестывать? Гляди, отобьет у тебя… – Она хихикнула, лукаво поглядев на Артема.
– Дело молодое.
– Однако ж, ты меня поражаешь.
– Не могу же я тебя привязать к себе навечно.
Ей захотелось швырнуть в него хрустальной вазой. Обуздывая свой гневный порыв, она смяла о край вазы тлеющую сигарету и потянулась рукой к следующей. – Не накурилась, – сказала она.
«Момент подходящий, – думал Артем. – Ну же, решайся», – подстегивал он себя.
– Ты что, сплавляешь меня? – Она с вызовом и плохо затаенной обидой смотрела ему в глаза.
– Не будь глупой, Кэт. Пойми… у нас с тобой нет будущего. Мы обречены, – с раздражением, прикрывая им свое волнение, произнес он.
Она рассеянно и подавленно смотрела на кончик своей дымящейся сигареты, в черной траурной рамке двойного угольного фильтра, на сизый вьющийся дымок и чувствовала, как оцепенение холодными волнами пробегает по ее телу, студит кровь. Кэт понимала, что рано или поздно им с Артемом придется причалить к разным берегам, и мысленно была готова к подобной развязке. «Но почему здесь, сейчас, в спальне?» – недоумевала она. Ее воображению уже давно рисовалась мрачная и романтическая картина, что этот разрыв должен был произойти где-нибудь в пустом безлюдном сквере с непременными сопутствующими символами для подобных закатов: огневой лавиной осенней листвы, осунувшимися деревьями, жалобным завыванием ветерка или накрапывающим моросящим дождиком. «Почему в спальне? Как глупо…» – гадала она, не в состоянии сосредоточиться на чем-то другом, более уместном, словно соблюдение приличий предшествующих прощанию было для нее важнее, значимей самого прощания. К ее теперешнему опустошению добавлялся стыд за ту сцену, которую она разыграла с семейным фото, и еще за то, что выслушала все это, находясь нагишом. Отняв взгляд от догорающей сигареты, она с усилием воли подняла на Артема затуманенные глаза.
– Мы расстаемся, Артем? – еле слышно спросила она.
Он ласково, с нежностью и грустью посмотрел на нее и закрыл глаза. Кэт поднесла к губам сигарету, затянулась, придерживая ее трепещущимися пальцами.
– Можно попробовать взять отсрочку, продлить, – с волнением проговорил он, заморгал глазами, отвел их, словно устрашился своего предыдущего молчаливого приговора, заглянул в бездну грядущего, от которого повеяло холодным мраком унылой обыденности и пустоты. Артем нервно поежился и снова посмотрел ей в глаза: тоскливо и вопросительно, с ожиданием и намеком как заговорщик на сообщника, и, не выдержав ее пристальный затуманенный взор, отвел глаза, проклиная себя за свою нерешительность, половинчатость, склонность к компромиссу, за нежелание ее терять.
– Действительно, почему бы и нет, – она вымученно, но ласково улыбнулась ему, словно хотела его подбодрить. – Пойду, искупнусь. – Кэт резко встала и пошла к дверям.
Купаться ей расхотелось. Плавать в бассейне в эти минуты ей казалось чем-то противоестественным и ненормальным. Она отправилась в душ. Теплые струи воды приятно ласкали ее тело, согревая его. Она включила воду сильнее, повернув оба барашка на полную мощь, чтобы напор воды заглушил ее резкие судорожные всхлипы, перебил нервную дрожь тела. От сильного напора воды рыдания ее только усилились. Ей казалось, что хлещущие струи хотят ее высечь. Она стояла поникшая, и ревела навзрыд.
Год назад Артем вытащил ее из дортмундского борделя, куда она попала в двадцатилетнем возрасте, отправляясь в Германию на заработки и в поисках красивой жизни, а, в общем, по глупости и с отчаяния. Поначалу она неплохо устроилась в чужой стране и участвовала в подтанцовках у одной эстрадной примы, но, не поладив с ней, вскоре потеряла работу. С этого начались ее скитания, поденщина, работа в прачечной, официанткой в пиццерии и заработки на обратный билет. Но битой возвращаться ни хотелось. Однажды ей подфартило. Она получила место в ночном клубе. Был сольный номер в варьете и квартира за тысячу марок. Вскоре объявились эти парни-соотечественники, безжалостно обложили ее данью и вдобавок отняли документы. Комната за двести марок. Она делила свою убогую комнатку с одной латышкой, такой же неудачницей, как и она сама. По вечерам к латышке приходил добропорядочный седеющий бюргер. Он угощал их пивом и ветчиной. Прибалтка ждала от него предложения руки и сердца, а основательный немец не торопился, взвешивал. Вскоре латышки не стало. Ее застрелили возле ночного клуба во время бандитской разборки. Застрелили по-глупому, случайно. Пуля срикошетила от бетонной стены и угодила ей под лопатку. Кэт снова осталась одна. Поначалу ее еще навещал бюргер. Они пили пиво с ветчиной и грустили по латышке. Были минуты, когда Кэт хотелось отдаться этому порядочному немцу из жалости к нему и к самой себе. Но немец, ни на что не намекал, а сама она не осмелилась предложить ему это. Вскоре и он исчез с ее горизонта. Вновь было обивание порогов в посольстве и поиски новой работы, тем более, что в ночном клубе ей урезали ставку, перевели в кордебалет, да и там угрожали подыскать замену. Отчаявшись, она уже готова была пойти на панель, когда ей повстречался Артем. Она ему показалась похожей на красивого, затравленного измученного зверька. Он вернул ее в страну, где она не была больше года и в которой еще долго, потом не могла почувствовать себя своей, обставил ее жизнь удобствами, обращался с ней как с королевой. Она в полной мере познала его щедрость и доброту и, как ей казалось – его любовь. Однажды, рассказывая ему о своем дортмундском периоде, она заметила, что он становится с ней удивительно нежным и чутким. На другой день после этого он осыпал ее подарками. Умом и сердцем она понимала, что обязана этими подарками жалости, которая словно подлая затаившаяся змея ужалила Артема в самое сердце. Что, что, но жалость к себе Кэт не могла переносить. Она закатила Артему жуткий скандал, устроила истерику. Он безропотно стерпел и простил. Кэт отнюдь не понаслышке знала о его доброте, но ей и в голову не приходило, что этот влиятельный человек, перед которым многие трепетали, был очень раним и впечатлителен как ребенок. Артем, имевший в жизни немало женщин, познавший любовь за деньги и бесплатно, бескорыстно, в сущности, не знал любви. Вернее знал, но лишь одну ее разновидность: любовь-жалость. Он чувствовал жалость к своей несчастной жене, которой изменял с Кэт, и мучился от этого, к своей дочери, страдающей физическими недугами, к своей внучке, росшей в лицемерии и лжи, благодаря деду. Лишь одна строптивая Кэт не вызывала у него этого щемящего чувства, тем она и притягивала его, как и многим другим тоже.