Поздно вечером, уже в сумерки, Перен вернулся в Эльсинор. Помятый, продрогший, но полный сил и планов. Доктору Майеру, немедленно занявшемуся профессорскими ссадинами, он сказал, что пациент Эркюль Пуаро усоп под Апексом, на перевале. Усоп, уже видя конечный пункт своего предприятия.
– От чего же он скончался? – поинтересовался доктор Майер, смазывая йодом ссадину на высоком профессорском лбу.
– Наверняка зная из ЭЭГ, что Пуаро предпримет попытку побега именно сегодня, я приказал обработать белье бедняги потоксом.
– Вашим потоксом?! Поднимаясь с вами наверх, на перевал, он вспотел, пот, пропитав одежду, гидрировал потокс, превратив его в яд, и Пуаро умер в страшных мучениях точно так же, как умер Геркулес?!
– Да. Точно так же, как умер Геркулес. Муки его были ужасными, думаю, он их заслужил.
– Вы гений, профессор. Гений медицины, и гений драматургии.
– Вы займетесь трупом? – спросил Перен, подавив самодовольную улыбку. – Его вот-вот доставят?
– Да, конечно, профессор. Это доставит мне удовольствие, ведь мы не каждый день отправляем в Мир Иной Геркулесов…
Часть третья
Жеглов
1. Сияют наши лица, сверкают сапоги!
– Так, хорошо… Головорезы, что надо. Все продумали? Подходы, отходы?
– Да, шеф, все в ажуре.
– Я уже несколько раз слышал это.
– Что слышали?
– «Да, шеф, все в ажуре». Я это слышал, а потом мне докладывали о полном провале.
– Обижаете, Yours Excellence. У нас проколов не бывает.
– Дай-то Бог. И, смотрите, не напутайте с ними. Это важно.
– Не напутаем.
– Ну, тогда вперед. Да пособит вам Всевышний!
– Вперед, так вперед. До встречи, шеф.
– До встречи.
Семь человек вышли из кабинета, друг за другом пошли длинным коридором и скрылись за дверью с надписью «Выход». Спустя полчаса семь цинковых гробов дребезжали в фургоне, мчавшемся в ночи.
2. Интересные шляпки носила буржуазия
Глеб Жеглов стоял у окна и не верил своим все на свете видевшим глазам: бороздя снег, со стороны кладбища к Эльсинору в строгом строевом порядке продвигалось до двух десятков пехоты. В форме времен наполеоновских войн, того же времени ружьями с приткнутыми штыками. Привычно выругавшись, он поискал в карманах, подмышкой и под ремнем свой ТТ, не найдя, решил, что обойдется, ведь давно с французами вроде союзники. Тут, не постучавшись, вошел Володя Шарапов, стал с начальником плечо к плечу.
– Ты что по этому поводу думаешь? – не отрывая зрения от мерно надвигавшейся колонны, спросил Жеглов глухо.
– А что тут думать? Бонапарт пять минут назад скопытился, – ответил Шарапов. – Увидел это войско со своей колокольни и скопытился. Я так понимаю, от радости, хотя Груши, помнится мне с училища, кавалерией командовал.
– Так… Второй труп за неделю, – покрутил заболевшей шеей Жеглов. – Интересные шляпки носила буржуазия.
– Думаешь, надо поработать?
– Думаю, надо, – механически потер Жеглов рукавом орден Красной звезды.
– А может, не надо? Здесь не Россия. За лацканы тут нельзя, – стряхнул Шарапов гипотетические пылинки с нашивок за ранения.
– Надо, Володя, надо, – сказал Жеглов своим голосом с хрипотцой, так любимым Шараповым. – Надо, потому что любопытно мне, что за гад тут сволочной орудует.
– Люди говорят, Перен человеческими органами торгует. И спермой не брезгует. Вот пациенты и мрут, как мухи.
– Человеческими органами говоришь? Не верю, – Глеб Жеглов озабоченно понюхал воздух, затем подмышкой.
– Почему это? – Луи де Маар накануне трижды посмотрел «Место встречи изменить нельзя», и соответствующей лексики нахватался.
– Кому нужны человеческие органы сто пятидесятилетнего Пуаро? А травленного мышьяком Бонапарта? Только крысам.
– А он и есть…
– Тише, Володя! Твоя крыса сюда идет. Чуешь? Его шаги…
3. Обещал застрелиться
Вошел профессор Перен. Поздоровался, обозрел усы, портупею, галифе, хромовые сапоги Шарапова (за исключением первых, взятые напрокат у доктора Мейера, заядлого коллекционера всего советского), потом перевел взгляд на стену, на которой должна была висеть картина Эжена Делакруа «Битва при Тайбуре». Увидел вместо нее черно-белый портрет Иосифа Сталина. Указав на генералиссимуса подбородком, спросил Жеглова: