– Это что-то вроде строительства коммунизма, да?
– Нет, строительство коммунизма – это другое, – пренебрежительно махнул рукой Пелкастер, – это совсем в другую сторону. Федоров посягнул на большее – он предложил сделать так, чтобы люди были счастливы, не только в этой жизни, но и после телесной смерти. К сожалению, в момент появления «Философии общего дела», общество не было готово к восприятию идей, в ней изложенных, к претворению их в жизнь, прежде всего, из-за технической недоразвитости. Но дело изменилось после победы на Земле сначала промышленной революции, а потом и компьютерной. Кстати сказать, идеи Федорова и его единомышленников владели умами многих талантливых людей – среди ваших соотечественников можно назвать Федора Достоевского, Льва Толстого, Владимира Соловьева, Константина Циолковского, Андрея Платонова, Николая Заболоцкого… Среди западных мыслителей…
– Можно короче, папаша? – посмотрел на часы Жеглов. – Ты не крути, пожалуйста, и не перечисляй, а прямо скажи, начали воскрешать предков в текущий момент, али как?
– Начали. Через пятьсот лет, – упал духом Пелкастер, поняв, что всех слов, теснившихся в его душе, он высказать не сможет.
– А ты откуда знаешь?
– Меня воскресили.
– И отправили сюда, в прошлое? За какие это грехи?
– Не за грехи – там их почти нет. Меня сюда отправили миссионером.
– А! Значит ты из поповских… Понятно.
– Называйте меня как хотите, мне это не важно, – посмотрел безгрешно. – Моя цель – святая, моя работа – это сделать так, чтобы люди жили, боролись за общее дело и умирали без страха.
– Тогда ты не миссионер, тогда ты – комиссар, – помрачнел Жеглов, вспомнив, что собрался под танк с гранатой.
– Я, кажется, что-то не то сказал… – спохватился Пелкастер. – Вы так не переживайте. Вы поживете еще, бурно поживете, а потом мы вас воскресим…
– За какие это заслуги?
– Многим из наших нравится, какой вы человек, и они хотели бы с вами соседствовать, чтоб в разведку вместе сходить, попеть за праздничным столом, мужеству научиться, самоотверженности.
– Не, воскресить меня не получится, – подавил скептическую улыбку Жеглов. – Грехов у меня – вагон и маленькая тележка.
– Вы оставите их здесь. И оттуда будете их снисходительно обозревать.
– Хорошо бы. Оттуда снисходительно обозревать. Да не верится мне, не то образование.
– Вы хотите доказательств?
– Работа такая, – развел руками Жеглов. – Без доказательств мы к прокурорам не ходим.
– Хорошо. Через три дня вы их получите, – как-то печально сказал Пелкастер. – Идет?
– Идет.
– Вы хотите что-то спросить?
– Да. Вы можете объяснить мне, что в этой дыре происходит?
– Сумасшедший дом здесь происходит, – ликующе засмеялся Пелкастер, – сумасшедший дом или, если хотите, самое настоящее Чистилище! Но вы не отчаивайтесь – все кончится неплохо.
– Значит, чистым отсюда выйду, как из баньки, – сказал Жеглов, довольный тем, что чудик встретился ему на пути. – Ну, прощевайте, гражданин поп, мне пора.
– Встретимся через пятьсот лет, – пожал ему руку Пелкастер. – Споете нам…
– А почему бы и не спеть, ежели через пятьсот, – пожал плечами Жеглов и, попрощавшись, продолжил прогулку.
8. А много у вас таких?
Было зябко, серо, северный ветер дул вялыми порывами, все вокруг выглядело болезненным, не опохмелившимся еще после дурной зимы. Думая, что двести граммов значительно улучшили бы погоду, Жеглов шел наобум. К «Трем Дубам» его привели ноги. Голова говорила ему, что с визитом к женщине, возможно, виновнице смерти следователя Пуаро, надо бы повременить, да и Пелкастер этот чудной, из будущего, товарищ, не зря ведь стал на его пути ангелом и отпускать не хотел. Но ведь он не с визитом, а так, пройтись вокруг, баньку заодно посмотреть, а может, и истопить к вечеру, ведь суббота?
– Да, попарится, «Аленкин» дух с себя смыть, это было бы самое то, – подумал, радуясь, что нашел объяснение своему тяготению к «Трем Дубам». Будет, что сказать, если эта мамзель нарисуется.