Генриетта замолчала, глаза ее повлажнели.
– И что это был за план?
– Жестокий. Он отомстил профессору, надругавшись надо мной, некогда бывшей его супругой, моей дочерью, ее бывшим мужем и моей…
– Внучкой?
– Вы знаете?! Как?
– Это маленький секрет. Так что был за план?
– Зная, что профессор обожает театр, Мартен придумал поставить для него «Красную Шапочку»…
– Вы обожаете красные шляпки, я знаю. Они, кстати, вам идут.
– Спасибо. Видимо, эта моя склонность и натолкнула его на мысль сыграть именно эту вещь. Он хорошо все продумал, все до мелочей, и сделал так, что Катэр застал его в тот самый момент, когда он насиловал Люсьен в моей постели…
– Ну, хорошо, скажем, я почти поверил. Но Мегре? Вы ведь с помощью этой истории свели комиссара в гроб? Извините, но сведение в гроб и эвтаназия, это две разные вещи, это не синонимы.
– С комиссаром другая история… Как-нибудь в другой раз я вам ее открою.
– В другой раз? Опять привязывать вас к столу, опять гоняться за тараканами, крыс ловить? Нет уж, увольте, я, честно говоря, не очень люблю этих тварей, особенно крыс с их противными голыми хвостами. Да и платьев у вас не хватит на все эпизоды темных сторон эльсинорской истории.
– Как скажете. Мегре к нам поступил с третьим инфарктом, не считая микроинфарктов – одни рубцы на сердце. Профессор его держал, долго держал. Но ко времени смерти Мартена, комиссар сдал морально. На сеансах психоанализа говорил профессору, что боится умереть в постели, что ограда Эльсинора жмет ему сердце, что одолевают ночные видения. Ну, профессор и решил его взбодрить и попросил провести расследование обстоятельств смерти Мартена. Вы знаете, Перен хоть и суров на вид, на самом деле очень мягок, это ему дорого обходится. Вот, например, сцена с вступлением французских войск в Эльсинор. Его же упросили…
– Об этом позже. Рассказывайте о Мегре.
– Хорошо. Профессор поручил ему расследование обстоятельств смерти Мартена, комиссар взялся и повел его весьма рьяно. Как раз в это самое время профессору удалось получить средство, регенерирующее сердце. Если не ошибаюсь, оно получается из каких-то там стволовых клеток. Оно, как и все чудодейственные средства, особенное. Особенное, потому что его надо вводить, в период максимального метаболизма, то есть когда организм и психика больного работают как паровоз на подъеме…
– И вы все вместе сделали его паровозом, и он развалился в самый неподходящий момент…
– Пусть будет так, – сказала Генриетта удрученно.
– Пусть будет. Пока.
– Рассказать теперь о Пуаро?
– Нет. Война войной, а обед по расписанию, сегодня Рабле обещал мне настоящие сибирские пельмени.
– А мышь?
– Что мышь?
– Вы обещали запустить ее мне в трусики.
– Потом. Доверяю ее вам, подкормите, чтоб стала большой и толстой, тогда и запустим.
– Вы знаете, я боюсь вас. Никого никогда не боялась, а теперь боюсь. И это мне по-женски нравиться.
– Не по-женски, по-мазохистки, – плотоядно улыбнулся Жеглов, и пропел, в такт ударяя кончиками пальцев по краю стола:
– Вы хотите сказать, что вы со всеми женщинами так?
– Почему со всеми? На всех тараканов не напасешься. Да, вот еще что… Давно хотел спросить. Вы говорили, что умирающий перед смертельной инъекцией получает все, что захочет…
– Да. Все, что захочет.
– Я тоже получу?
– Да. Если захотите. Но вы не умрете. Профессор вас вытащит. Может вытащить.
– Он бог?
– Кое в чем – несомненно.
– А если не вытащит, и я захочу Аляску?
– Получите Аляску. Объясните только, что это такое.
– Это полуостров.
– Получите полуостров.
– Это хорошо, сограждане будут рады. Ну, что, пошли на обед?
– Идите один, мне надо переодеться. Да, а как же баня? – встрепенулась. – Жерфаньон осерчает.
– Как-нибудь в следующий раз. Мне надо подумать, от чего очиститься, а что и поберечь.
– Вы правы. Я тоже об этом подумаю, а потом сходим вдвоем, да?
– Да. Обещаю. Ну что, пока?
– Пока. Я буду думать о вас.
– Я тоже. О ваших показаниях.
Помахав ей пальчиками, Жеглов пошел к двери.
– Вы забыли меня развязать! – прокричала растерянно вслед.
– Ах, да, – вернулся, развязал путы, посмотрел на покрасневшие запястья, сказал виновато:
– Ну и зверь же я… – и вышел вон.
11. Крути, Ронсар, крути
Шел мокрый снег. Ветви сосен, придавленные тяжестью отходящей зимы, покрякивали от натуги. Ослепленные белизной статуи, пялили бельма на повсеместно белый свет; под одной из них Падлу кого-то охмурял. Жеглов шел, думая, не перегнул ли он палки с этой женщиной. «Нет, не перегнул, – решил он, неплохо ведь все вышло, как в кино. Вышло бы по-другому, шел бы сейчас, красный от баньки и со стыда. Эти француженки… Передок у них слабый, да, слабый… чуть что – юбки в сторону. А это кто такой? Ронсар? Похоже он».