Отложив гитару в сторону, полежал, подумал еще. Ничего не придумал, усмехнулся: «Умишка милицейского не хватает». Решил что-нибудь почитать. Пошел к книжному шкафу, растворил, присел. На самой нижней, на книгах, углядел картонную коробку из-под электрической бритвы. Посидел, недоуменно глядя – в тот день, когда пакет с дамским бельем очутился в его руках, коробки не было. Или просто не обратил внимания? Возможно. Взял ее в руки – легкая. Значит, чей-то архив. Открыл. Увидел стопку плотных карточек. Вынул, перебрал. Каждая сверху была надписана фамилией и именем – почти все на слуху, и с обеих сторон исписана мелким почерком, точнее, двумя мелкими почерками. Перетасовав, он стал читать легшую сверху. На ней почерком Пуаро выведено было «Моника Сюпервьель»
Улегшись на диван, стал ее вслух читать:
– 1961 года рождения. Отца не помнит. Мать – содержанка, с юных лет повела ее по своей стезе. В восемнадцать стала любовницей уголовника, с тех пор работала официанткой в принадлежащем ему кафе. В девятнадцать по невыясненным причинам пыталась покончить жизнь самоубийством. В клинике с 1982 года.
Ниже лежала карточка, посвященная отцу Падлу. В ней рукой Э. П. было написано, что Этьен Моршан, ныне Падлу, выучившись в молодости ремеслу художника-гравера, занялся подделкой денежных знаков и ценных бумаг, за что 21 год провел в местах заключения. Из них 5 лет в одной камере с Иосифом Каналем, который научил его искусству татуировки. После освобождения изготовил себе документы на имя Этьена Падлу, вошел в доверие к господину N и стал его доверенным лицом. Через несколько месяцев после этого события оказался в Эльсиноре. Двумя годами позднее ходатайствовал перед профессором Переном о приеме на лечение своего бывшего прихожанина Иосифа Каналя. Ходатайство было удовлетворено. 6 января 88-го года начал тайно татуировать пациентов и служащих клиники. С какой целью – неясно.
Основные качества – неразговорчивость и скрытность. Слывет прекрасным слушателем, умеющим вызвать на откровение. По всем вероятностям, составляет на всех и каждого досье с целью определить направление деятельности клиники, и роль в ней всех и каждого. Единственным приятелем был садовник Катэр.
Следующая карточка, повествовала об Иосифе Канале. Из нее, испещренной дополнениям Э. П. и им же законченной, Жеглов узнал, что Иосиф Марк Каналь, выросший в детском приюте, начал карьеру портным, но был им недолго. Случайно встретившись в ателье со своим родным отцом, известным профессором восточной философии, заколол его ножницами за философское разглагольствование по поводу принципа предопределенности. Скрывшись и решив потом, что если все предопределено, то можно все, разнуздался. Лишил жизни шесть или семь человек – все преступники. Попавшись, был признан невменяемым и отправлен в психиатрическую больницу, из которой перекочевал в Эльсинор. Профессору Перену предан безраздельно. По его просьбе или приказу взял на себя убийство Мартена Лу, убитого Катэром, и был за это арестован полицией. Бежал (в поселок?!), вернулся в Эльсинор, зверски убил Катэра, инсценировав убийство, как действие Потрошителя, то есть Падлу. Был повторно арестован. Где находится в настоящее время неизвестно.
Одна из карточек Жеглова позабавила. В ней Пуаро повествовал, что Наполеон являлся осведомителем отца Падлу. Тот, как говориться, купил императора за медный грош, сказав ему, простодушному, что успешно борется с провалами в памяти, вспоминая вечерами все, что видел за день, все до мелочей. И стал рассказывать, кого в тот день видел утром в коридоре, в фойе, в процедурной, на прогулке, как они выглядели, что говорили и делали, куда шли. Наполеон Бонапарт, считавший, что память – это последнее, что остается у человека, – действительно, что такое великий император без памяти? – проглотил приманку, и стал рассказывать Падлу, все, что видел за день со своей башни.
Прочитав все карточки, одна другой любопытнее (более других его внимание задержала описывавшая перипетии его оживления в Подземном мире), Жеглов долго думал. Ничего тактического не надумав, пошел обедать.
Обед его удовлетворил – вкусно! Такого бы повара в столовку Таганского ОВД. Шарапов – разочаровал. Бойкотом. Сел, буржуйский паразит, к мадам Пелльтан с дочерью, сыпал комплементами и французскими анекдотами. Поглядывая на приятеля, Жеглов мстительно думал: «Получит от Лизки разносом по голове, и поделом». Поев, встал, поблагодарил Рабле поднятым вверх большим пальцем, пошел подышать свежим воздухом.