– В обед я взяла столовый нож, и сразу все стало у меня пред глазами. Я увидела, как этот человек черной бесшумной тенью вошел в спальню, подошел к кровати со стороны изголовья. Подошел, постоял, смотря прямо в лицо, вынул носовой платок. Отвернув лицо в сторону, смочил его чем-то из пузырька или пульверизатора, поднес к моему носу… Сначала я ничего не чувствовала, но, через секунды, стало как-то особенно радостно, я заулыбалась, как улыбаются дети во сне. Когда в руке у него появился длинный острый нож, тоже улыбалась… И, знаете, видение это было явственным как кино. Оно и сейчас стоит перед моими глазами…
Тут на кухне что-то хлопнуло.
– Что это?! – спросил Пуаро, посмотрев в сторону кухонной двери.
– Мышь, наверное, попалась. Я так их боюсь, панически боюсь. Вы не вынесете ее, когда будете уходить? Я буду весьма признательна… – нежно погладила ему руку.
– Я сделаю это сейчас, чтобы вы не отвлекались, – вставая, мужественно сказал Пуаро, как и женщины, боявшийся мышей.
Спустя минуту он вернулся.
– Я выбросил ее в форточку. Вместе с мышеловкой и перчатками – признался, устроившись на диване. – Так что вы еще видели в своем послеобеденном видении?
– Я не могу вам это рассказать… – порозовели щечки женщины.
– Рассказывайте. Не мне, но сыщику.
– Но…
– Рассказывайте!
– Ну, слушайте… В общем, увидев его нож, длинный и острый, я… я заулыбалась. Представьте, я нагая – я сплю нагой, – лежу под тонким, облегающим тело одеялом, и улыбаюсь. А он левой рукой проводит по моему горлу, ласково так, подушечками пальцев, потом появляется нож. Он, блестя в свету луны, медленно-медленно подкрадывается к моему горлу. Я сплю и не сплю, я в прострации, а лезвие скользит по коже, взрезает эпителий, выпуская кровинку за кровинкой… Я чувствую остановившимся сердцем: он медлит, он наслаждается моментом, он временит на грани моей жизни, он уже видит меня выпотрошенной, видит мои внутренности – печень, почки, матку, груди, брошенными в хирургический тазик, видит мое влагалище на своей ладони. Он все это видит и, вот, вожделенная кровь вскипает у него в жилах, рука решительно сжимает нож, еще секунда, и я захриплю перерезанным горлом, еще миг – одеяло улетит в сторону, и тут же острая сталь взрежет мое тело от лобка до грудины, и я кончу… Кончу свое земное существование…
Хотя у Пуаро и наметилась эрекция после слов «Я нагая – я сплю нагой», он был недоволен, ибо, строго воспитанный, приверженный к традиционному укладу жизни, ни в коей мере не терпел жесткого натурализма. При всем при том Пуаро молчал, представляя себя на месте преступника, который, в силу трагического стечения жизненных, а возможно, и наследственных обстоятельств, вынужден раз за разом совершать попытки самоутверждения не с помощью пениса, но остро наточенного ножа.
– И тут, – продолжала говорить Генриетта, все более и более впадавшая в состояние, весьма похожее на тихое умопомешательство, – с веранды, – когда жарко, я оставляю дверь открытой, – раздался сдавленный стон. Обернувшись одновременно, мы увидели силуэт человека, стоявшего за шторой в лунной подсветке, увидели его сумасшедшие глаза…
– Глаз за шторой, даже кружевной, вы увидеть никак не могли.
– Ну, он так напряженно стоял, что я подумала: он сумасшедший…
– Значит, вы видели, как этот человек напряженно стоял за шторой…
– Да.
– Из этого следует, что вы не могли не видеть Потрошителя, – победно блеснули глаза сыщика. – Вы его узнали?
– Я видела? Потрошителя? – смутилась женщина. – С чего вы это взяли?
– Вы сначала сказали, что длинный и острый нож Потрошителя блестел в свету луны, и только что – в каком состоянии злоумышленник стоял за шторой. Из этого следует, что вы рассмотрели лицо человека проникшего в вашу спальню с ножом в руке.
– Он был в маске, я вспомнила! Да, да! В черной бархатной маске!
– Понятно. А что было потом?
– Потом я от страха спряталась под одеяло, тут же раздался выстрел, Потрошитель бросился вон, видимо, на веранду…
– А кто стрелял?
– Наверное, Потрошитель.
– Вы позволите мне осмотреть вашу спальню? – спросил Пуаро, чувствуя, как греют его щеки доверчивые глаза женщины.
– Да, конечно. Осмотрите.
Последнее слово Генриетта произнесла так, что Пуаро понял: «Смотрите, смотрите. Но знайте – от созерцания халвы во рту слаще не станет».
Осмотр спальни и зимней веранды, пристроенной к ней, ничего сыщику не дал. Тюль, за которым, по словам Генриетты, стоял таинственный наблюдатель, был цел и невредим.