– Здравствуйте, господин Данцигер. Это я, профессор Перен. Представляете, у меня в санатории опять труп с камнями в животе… Почему неудивительно?… Что?!! Каналь сбежал?! Когда?!.. Месяц назад?… А…… Но он не смог бы к нам добраться – дорога завалена лавинами… Обнаружены следы?… На лыжах? У него же был инсульт!.. Спасибо, судья. Я вам обязан… Через час?… Вертолетная площадка у нас всегда в полной готовности… Да… Нет… Всего доброго, судья.
Опустив радиотелефон в карман, профессор подошел к Пуаро с Гастингсом. Глаза его блестели.
– Через два-три часа здесь будет полиция, – сказал он. – Вы хорошо знаете, что такое полиция. Потому я хочу, чтобы вы продолжали свое независимое расследование, не вступая с ней в контакт. И потому настоятельно прошу вас до обеда находиться в своих номерах. Ясно?
– Ясно, – посмотрел ему в глаза Пуаро сочувствующе и пошел вон из хижины.
Следом вышел Гастингс. Профессор, постояв в прострации, пошел к двери, задвинул засов.
Посмотрел на окна.
Нашел их завешенными.
Морщась от боли, натянул на руки резиновые перчатки – он принес их с собой.
Вынул камни из брюшной полости трупа. Один за другим бросил в печь.
Взял с комода жестяную коробку со швейными принадлежностями.
Вдев нитку в иголку, принялся зашивать рану, далеко отводя в сторону иглу. Закончив, поднялся на ноги, стал смотреть на труп. Забормотал потом:
– Каналь, бедный Каналь… Что же ты сделал с нашим садовником…
Позади Перена бесшумно поднялся люк подпола, из него появилась голова человека обросшего, как Айртон из «Таинственного острова».
– Давайте, я зашью, профессор. У меня лучше получится… – просипел он, появившись весь.
16. Женщина падет
Гастингс настиг Пуаро у самых дверей обеденного зала.
– Насилу вас догнал! – сказал он, улыбаясь, как ребенок нашедший в песочнице монетку. – Вы так спешите задать корм своим маленьким сереньким клеточкам, что за вами на лошадях не угонишься.
– Да, Гастингс, я спешу им задать корм. Голодные, они отказываются работать слаженно, и тогда во мне просыпается желание взять в руки грабли и очистить весь этот Эльсинор от гнили. Что это у вас в руке?
– Это я обнаружил в сенях Катэра на полочке для головных уборов, – капитан протянул Пуаро распечатанный конверт.
– Письмо Потрошителя?
– Да, я его просмотрел. Мне кажется, он чем-то взбудоражен. Запахом первой крови?
Пуаро, посмотрев на часы, принял конверт, покрутил его в руках, как нечто лишнее в текущий момент.
– Похоже, оно вас мало интересует, – сказал растерянно Гастингс.
– Я ж говорил, в данный момент, мой друг, меня интересует лишь произведения великого художника пищи Шарля-Луи-Георга дю Рабле, – честно признался Пуаро, уже старательно моя руки. – К тому же я уверен, это письмо Потрошитель послал мне с целью, достижению которой я ни в коей мере не могу способствовать.
– Какой целью? – спросил капитан сзади.
– Испортить мне аппетит. И потому я займусь этим письмом после обеда, но перед кофе Рабле, кофе, который способен улучшить настроение даже у висельника с недельным стажем.
Письмо было наспех написано красной шариковой ручкой, видимо, на столе Катэра, не покрытом клеенкой. Пуаро прочитал его после кленового мусса, съеденного с плохо скрываемым благоговением. Приведем послание Потрошителя полностью:
Вот такие у нас дела, дорогие мои… Честно говоря, обозрев перед ретирадой плоды рук своих, я содрогнулся физически и духовно. Физически, понятно, почему, а духовно – по личностным мотивам. Я стоял и смотрел на не желавшую сворачиваться кровь, на человеческие органы, разбросанные мною вокруг, и думал: – А может, надо было его просто татуировать? Просто татуировать, не преступая грани, разделяющей творение и смерть? Нет, все-таки искусство – великая штука. У тебя в руках всего-то игла и три краски, но ты велик, и потому в силах преодолеть свою ничтожность. И ты преодолеваешь ее, укол за уколом. Ты выверяешь каждое движение, мучаешься, выбирая оттенок, потеешь, стараясь соблюсти пропорции… И вот, ты победил – ты получил то, что хотел, ты превзошел себя, и лишь одно удерживает тебя на земле – тебя удерживает мысль: – А смогу ли я повторить это? Получится ли превзойти себя?
А нож, ха-ха, это другое. Это не игла. Он не терпит мысли. Стоит задуматься с ножом в нетвердой длани – все! Секунда, и ты способен резать одну лишь колбасу.
И это гнетет. Ты держишь нож в руке, ты думаешь: неужели я способен резать лишь колбасу, сделанную из плоти умерщвленных скотобоями ничтожных животных? Резать, чтобы жрать потом, жрать мертвечину?