— Возмутительно! — сказал пожилой. — Скажите же, господа, этому Пришибееву, как было дело!
— Кто тут Пришибеев? — поинтересовался Кухарчук, ловко тыча батоном пожилого под ребра. — Некрасиво… Мы на службе. А вне службы Чехова тоже почитываем, Антона Павловича.
— Сатрапы! — взвизгнули в толпе. — Не подчиняйтесь, господа, это провокация!
— Боюсь, — сказал Кухарчук, — что в этот жаркий день вам придется понюхать весенней акации. Не желаете освежиться? А? Жамкин!
Из-за спины Кухарчука выдвинулся Жамкин: на дуле автомата уже навинчен баллон с «акацией», на лице — респиратор. Унтер-офицер тоже неспешно опустил на лицо черную коробку. Несостоявшиеся демонстранты понуро потянулись к арке. Двое патрульных с семьдесят третьего маршрута, встав у дверей фургона, принялись быстро заталкивать всех в машину.
— Я буду жаловаться! — побледнев, сказал пожилой.
— Ваше право, — пожал плечами Кухарчук. — Так и пожалуйтесь — мол, затеяли обычную ритуальную драчку, как водится у республиканцев, а тут вмешался наряд унтер-офицера Кухарчука. Не забудьте фамилию. Ку-хар-чук!
— Не забуду, — пообещал функционер, скрипя зубами.
— Так нам и надо… Сколько добивались деполитизации органов! Вот, добились. Деполитизировали, так что потеряли всяческий контроль…
— Реферат вы продолжите в участке, — сказал Кухарчук. — У нас среди следователей попадаются очень толковые ребята. Есть даже выпускники бывшей Академии общественных наук. А я на работе философствовать не люблю. Марш в корзину!
Когда во дворе осталось всего несколько человек, Кухарчук повернулся к Лимону и холодно спросил:
— Вам — особое приглашение?
— Я не против съездить в участок и дать правдивые показания, — усмехнулся Лимон. — Только в общей куче не поеду. Боюсь, озверевшие демагоги прикончат… Я ведь — жертва насилия, господин унтер-офицер. Вон свидетель стоит. Он видел, как рабочий человек Кисляев бесстрашно вошел в наэлектризованную толпу противников правительственного курса и так же бесстрашно спросил: с кем вы, мастера культуры?
Кухарчук оглянулся на Жердецова, привалившегося к дереву, и поманил того пальцем.
— Иди, иди, — сказал Лимон. — Господин унтер-офицер не тронет. Он человек справедливый. А где Вася с Колей? Только что были… Неужели сбежали?
— Какие еще, черт возьми, Вася с Колей — прошипел унтер.
— Приятели, — улыбнулся Лимон. — Один — так, ханыга, а другой где-то в газетках шакалит, информацию собирает о разных происшествиях. Курочка, говорит, по зернышку клюет… Да, господин унтер-офицер, совсем забыл! Хочу выразить благодарность — за то, что вытащили меня из озве-ре…
— Заткнись! — сказал багровый Кухарчук. — И пошел вон отсюда… вместе со свидетелем!
— Как прикажете, — пожал плечами Лимон. — А показания не надо давать? Может, надо где-то расписаться?
— Я сейчас… распишусь! — пообещал Кухарчук, помахивая батоном.
Лимон с Жердецовым юркнули в воротца. Через минуту они сидели у Лимона на кухне и хохотали как сумасшедшие.
— Слушай! — кричал Жердецов, хлопая Лимона по плечу.
— Ты был как бульдозер, Жора, как бульдозер, чтоб я сдох!
— Да, — потянулся Лимон, — славно размялись… Хочу только заметить, что я был как умный бульдозер, как очень умный бульдозер! Мы с тобой умыли этого таракана, этого унтеришку. Тоже мне, Штирлиц хренов…
— Он что, еврей? — удивился Жердецов.
— А-а, ну тебя! — засмеялся Лимон, протягивая приятелю измятую сторублевку. — Возьми. Валентина не поверит, что ты кирпичи бесплатно разгружал. Возьми, возьми, сахару парню купишь…
— Нет, — понурился Жердецов. — Я тебе и так три тысячи должен.
— Нашел о чем вспоминать, — отмахнулся Лимон. — Выпить хочешь? Давай выпьем за свободу духа. А унтер пускай до пенсии таскает заблеванных пьянчуг да считает демонстрантам ребра. Тоже хорошая работа — всегда на свежем воздухе.
Мирный атом
Один атом ругался матом.
И за это его исключили из молекулы.
Дочернобыльская хохма
Мария родилась в конце семидесятых, когда в моду снова вошли старые русские имена и значительно потеснили Риен, Анжел и Мариэтт. Мать-библиотекарша не смогла платить за обучение Марии в институте, к тому же еще тяжело заболела. В нищете оказался и дядя, бывший преподаватель научного коммунизма. Поэтому училась Мария за государственный счет, по окончании курса получила госконтракт на срок, равный обучению, и оказалась на Тверской атомной, что само по себе было подарком судьбы, ибо некоторые сокурсники Марии, такие же казеннокоштные студенты, поехали по контрактам в Бодайбо, на полюс холода, на Белоярскую атомную и даже на Новую Землю, где располагался последний в стране ядерный полигон, переданный военными академической науке. Мария же могла дважды в месяц наезжать в Москву, в Орехово-Борисово. Здесь, в запущенной квартире, тихо истлевала мать, а рядом с ней стойко маялся старый холостяк дядя Сергей.