— Охолонь, — посоветовал Рыбников, ловя Гришу за полу курточки. — Ты же давно не репортер скандальной хроники. Ностальгия, что ли? А патрулями займется Иванцов. Это его хлеб. Иди, иди, Иванцов!
Пока «свободный редактор свободной газеты» выбрался на улицу, «мерседес» патрулей успел укатить. Иванцов все же сделал миниатюрной японской камерой несколько панорамных снимков баррикады, посмотрел на Рыбникова в окне нумера и исчез.
— Пожалуй, я тоже пойду, — поднялся Панин. — Не люблю сидеть возле горящей печки — можно задницу обжечь… А колонночку завтра же Иванцову поднесу.
Когда Гриша с Рыбниковым остались наедине за большим столом с белоснежной скатертью, первый заместитель главного редактора сухо бросил:
— Ну, Григорий, какие вопросы снедают? Вижу, снедают…
— Собственно… — помялся Шестов. — Вопрос пока один. Что такое сотник?
— Чин в казачьем войске, приравненный к чину поручика, — равнодушно ответил Рыбников, роясь в коробке с черными иракскими сигаретами. — Между прочим, знаешь, почему я не пустил тебя к патрулям? Не догадываешься?
— Где уж нам уж, — вздохнул Шестов.
— Импульсивность — детская болезнь, Григорий. А ты давно не юноша. Думать надо! Тут баррикада со стрельбой, а тут — репортаж корреспондента «Вестника». Интервью из первых уст! Только круглый дурак, прочитав твой материал, не задумается: каким образом корреспондент «Вестника» оказался так оперативно на месте события? Ах, водочку рядом пил… А поближе к редакции что — не наливали?
— Осознал, — поморщился Гриша. — Хотя, на мой взгляд, круглым дураком окажется именно тот… кто предположит умысел… участие «Вестника» в каком-то заговоре.
— Мы и так под колпаком, — нахмурился Рыбников. — Дело с передачей пая пахнет скандалом. И мы не можем в такой момент привлекать к себе внимание общественности двусмысленной оперативностью наших репортеров.
— Убедил, — отмахнулся Гриша. — Мало того, почти заставил забыть о моем вопросе. Значит, Николай Павлович, ты всего-навсего поручик? Что-то не верится. Или все же сотник? Тогда какого войска?
— В нашем Движении, — сказал Рыбников, легонько выпуская дым, — чин сотника соответствует полковничьему. Как полковник я тебя больше устраиваю?
— Больше, — согласился Гриша. — В вашем, значит, Движении. Так и надо произносить — с большой буквы? А как оно называется, если не секрет?
— Оно называется Движением ревнителей старины. О нем, конечно, ты читал или слышал. Организация официально зарегистрирована, представлена в Госдуме и даже в Президентском совете.
— Представляю, что могут насоветовать президенту любители старины…
— Ревнители, дружок, ревнители! А любители — они и есть любители… У нас же — народ серьезный, плохого не посоветует.
— Странно, — улыбнулся Шестов. — Никогда бы не подумал, что историческое общество может заниматься современной политической борьбой. Кроме всего прочего, я сейчас открыл, что ваше Движение строится как военное формирование. Или не так? Странно…
— Что ж тут странного? — спросил Рыбников с легким раздражением. — Любая партия, если хочет чего-то добиться, должна крепиться спайкой, дисциплиной, подчиненностью рядовых членов руководителям. Демократический централизм, не нами выдумано.
— Я о другом… Всегда считал, что в ассоциациях, вроде левого Союза любителей словесности или вашего Движения ревнителей старины, заседают ветхие, траченные молью старички и старушки. Они за чаем с баранками решают, сколько жертвенных медяков пустить на восстановление конки, а сколько — на декор храма Христа Спасителя. Короче, думал я, Николай Павлович, что все эти движения — такие же дохлые и никчемные команды, каким было когда-то общество охраны памятников. Помнишь небось, как в пионерах взносы собирали? Доохранялись… На наши копейки любители-реставраторы могли только вызеленить купола у какого-нибудь Спаса-на-Закорках…
— Мы тоже реставраторы, — серьезно сказал Рыбников.
— Но не любители, еще раз повторяю. А что касается имиджа… Это верно — обыватель не принимает наше Движение всерьез. Да что там обыватель! Раз уж ты, журналист, питомец муз, ничего толком не знаешь… А нам, кстати, реклама и не нужна. Не дай Бог, тот же обыватель узнает, что я — сотник… В штаны наложит!
— Хорошо, что сотник, — миролюбиво сказал Шестов, — а не штурмбанфюрер. Согласись, Николай Павлович, это звучало бы вовсе дико: штурмбанфюрер Движения ревнителей старины.
Рыбников долго молчал, отвернувшись к окну. Ароматный дым толчками восходил над его головой. Наконец он повернулся к Грише: