— Чем изумляю? — удивился Рыбников.
— Да так… Сначала ты являешься мне сотником, стоящим на стреме ветхозаветных традиций. Неожиданный ракурс, Николай Павлович! Согласен? Потом прикидываешь, как ловчее кокнуть председателя Европарламента, что тоже достаточно колоритно. Затем заботливо опекаешь девушку, легкомысленно доверившую тебе страшные секреты ядерной конторы. А теперь вот, как говорится, в твоем сердце клокочет гражданская тревога за светлое будущее незнакомого ребенка. Потому и изумляюсь безграничной широте натуры.
Рыбников неохотно улыбнулся:
— По-моему, ты или не протрезвел, что на тебя не похоже, или дерзить начал… Наверное, самонадеянно решил, что имеешь право подерзить, раз уж нечаянно получил доступ к маленьким тайнам начальства.
— Прости, Николай Павлович! — сдался Гриша. — И в мыслях не держал дерзить. Это сарказм. А он проистекает от духоты, усталости и мрачной перспективы дальнейшей жизни в амплуа шпиона. При насморке чихают. Я же в саркастическое расположение духа прихожу от усталости.
— Хорошо хоть, что не чихаешь на меня при посторонних, — сказал Рыбников. — Наши приятельские отношения — наше личное дело. В противном случае лишишься моей доверительности.
— Да, — согласился Гриша. — Это будет действительно весьма противный случай.
Рыбников отмахнулся, но мир, кажется, был восстановлен. На переезде они пропустили багровый экспресс «Москва — Петроград», который на скорости двести километров со свистом гнал перед собой плотную массу воздуха.
— Я бы на такой штуке не поехал! — вдруг очнулся водитель Петрович. — И не уговаривайте.
Он яростно поскреб пегий от щетины подбородок и тронул машину. За переездом пошли тихие затененные улицы. Редкие прохожие не озирались на «кадиллак» — такие роскошные лимузины тут появлялись не часто. Когда-то здешние дачи предоставлялись аппаратным чиновникам и преподавателям Высшей партийной школы, отчего наиболее интеллигентные из местных жителей называли дачные участки за общим зеленым забором «нашим Лонжюмо». Теперь в поваровском «Лонжюмо» обитали чиновники нового госаппарата.
Главный редактор «Вестника» к таким чиновникам напрямую не относился, тем не менее за долгую и беспорочную службу на ниве промывания мозгов сограждан еще во время оно удостоился дачи. Была она двухэтажной, полускрытой небольшой еловой рощей и стояла неподалеку от общего въезда на территорию дачного поселка.
На въезде, возле сварных металлических ворот, стерегущих покой слуг народа, торчала кирпичная будка с радиоантенной и стальными жалюзи на крохотных окошках. Услышав сигнал «кадиллака», из будки вышел мордоворот в мышиной униформе кооператива «Страж». Он кивнул Петровичу, отдал честь Рыбникову и посверлил взглядом Гришу.
— Не знаешь, — спросил у мордоворота Рыбников, — господин главный редактор на даче или на озере?
— На даче, — сказал сторож. — Доложить? А то у него гости.
— Погоди, брат, — вздохнул Рыбников. — Что хоть за гости?
— Писатели, — сказал сторож с легким презрением в голосе — Один такой волосатый, черный, а другой лысый.
— Ё-моё! — пробормотал Рыбников, поворачиваясь к Грише. — Это же Малкин! А лысый — наверняка сам Книппер-Гальцев, председатель писательского профсоюза, баснописец хренов…
Он побарабанил пальцами по спинке сиденья и поманил сторожа поближе:
— Слушай, дружочек, мы бы не хотели встречаться с гостями господина главного редактора. Это конкуренты, понял? Поэтому пропусти нас, за-ради Бога, мы на берегу озера схоронимся. Гости, думаю, долго не задержатся. Как уедут — помаши своей красивой фуражкой. Лады? Вот тебе за усердие…
И в ладони Рыбникова засветила зеленым американская денежка. Сторож нажал кнопку, ворота поехали на стороны, и «кадиллак», тихо урча, покатил по песчаной, усыпанной иглами дороге к озеру.
Рыбников опустил толстые дымчатые стекла, в кабине запахло хвоей, разогретой травой и близкой водой. Гриша даже голову из машины высунул, с наслаждением вдыхая чистый воздух. Тишина и покой висели над поселком — над вычурными дачами, ухоженными цветниками и однообразными зелеными заборами.
— Помирать не надо! — убежденно высказался за всех Петрович.
Едва по отлогому косогору они спустились поближе к берегу круглого озера, непривычно пустынного для такой жары, как Рыбников, оглянувшись, заметил у сторожевой будки призывные помахивания.
— Разворачивайся, Петрович, — сказал он с сожалением.
— А я искупнуться хотел… Когда еще в такую благодать попадем!