Остальные члены комиссии выглядели обычными статистами. Из «Космоатома», например, прислали инспектора управления кадров, хотя в статье ни слова не прозвучало о кадрах. Или экологи из комиссии… Их представили как членов независимой экспертной группы «Зеленый щит». Шемякин хорошо ориентировался в экологическом движении, но о такой группе услышал впервые. Он понял, что комиссия и не собирается объективно проверять положение дел на АЭС. Окончательно Шемякин убедился в этом, когда председатель комиссии завершил совещание с руководителями служб следующим пассажем:
— Друзья мои! Мы все — одна семья. Как и в любой семье, у нас могут быть склоки, обиды, денежные, хе-хе, затруднения… И даже кто-то, извините, может налево сходить! Семья, друзья мои… Но в семье не без урода, и тут пословица права. И я не уеду отсюда, пока мы не найдем нашего урода. Хочу, знаете ли, просто посмотреть ему в глаза!
Шемякин поневоле поежился, словно уже заглядывал в пронзительные выцветшие глазки академика под двумя мохнатыми запятыми седых бровей…
После совещания руководителям служб объявили, что академик с командой отправляется обедать. Пока же все должны предупредить своих работников, чтобы те по первому зову незамедлительно являлись в кабинет директора станции, где подкрепившаяся комиссия продолжит работу. Шемякин попросил секретаршу директора позвонить, если его вызовут, в буфет. И направился в подвал дирекции. Здесь лет пять назад, после подписания Договора, огромное помещение бомбоубежища переоборудовали в буфет для ИТР — с баром, блинной и бильярдом.
Очередь за блинами выстроилась солидная, при виде ее Шемякину расхотелось есть. Он двинулся в бар, где в прокуренной полутьме бармен Володя перетирал и без того чистые бокалы, слушая последние записи «Красной коровы».
— Кагорчику не желаете? — оживился Володя и порылся в своих записях. — У вас, Альберт Николаевич, с августа еще семь доз осталось. Послезавтра август закрываем. Неужто дадите добру пропасть?
— Не дам, — усмехнулся Шемякин. — Гони, брат, весь августовский долг… И свари два больших «черномора»!
Он отправился за угловой столик, куда Володя через минуту приволок большую бутылку кагора и бокал.
— Бутылку дай закрытую, — попросил Шемякин. — С собой заберу… Знаю, знаю, что не положено! Поэтому за вредность возьми себе остальное.
Шемякину полагалось, как всем реакторщикам, сто пятьдесят граммов вина в сутки. Некоторые предпочитали получать его в баре. Однако каждый день в бар не выберешься. Поэтому Володя, если бы того захотел, мог бы купаться в кагоре… Вскоре бармен принес бутылку, упакованную в коробку из-под иракских сигарет, и кофейник с «Черномором». Так на станции называли двойной кофе, на треть заправленный коньяком.
Плеснул себе Шемякин «черномора» на донце чашки, закурил черную крепкую сигарету и стал думать о превратностях судьбы, неожиданно столкнувшей его с академиком Самоходовым.
И правая пресса, и левая патриарха вниманием не обходили. Самоходов был бессменным депутатом Верховного Совета начиная с хрущевских времен. Он к этому так привык, что, когда при Горбачеве его впервые не избрали депутатом, заболел от обиды. Он перестал читать газеты и смотреть телевизор, забросил свой институт, которым руководил двадцать последних лет, и начал, дитя системы, тихо чахнуть без мандата.
А тут президентом стал выученик академика. Самоходов прорвался к нему, забрызгал истерической слюной и нажаловался на человеческую неблагодарность. Чтобы отвязаться от любимого учителя, президент намекнул кому надо, и патриарха сначала избрали думским депутатом от Академии наук, а потом и членом парламентского комитета. На первых порах президент побаивался, что старика хватит кондратий на шумных дебатах в новом парламенте, ибо дебаты тут шли такие, что во время оно бывшим депутатам Верховного Совета они могли привидеться только в страшных снах. Однако старинушка оказался крепким орешком александровской школы, каленным в разнообразных пламенях брежневско-сусловской заботы о научных кадрах. Самоходов расцвел, словно крушина бабьим летом. Ему так понравилась свобода прений в Государственной думе, он с таким пылом отдался политике, что забросил монографию, плод раздумий многих лет, и в собственном институте появлялся, как Дед Мороз, — раз в год.
Самоходов обрадовался возможности повещать с трибуны, на которую в прежнем Верховном Совете его так ни разу и не пустили. Когда академик в ответ на любой камешек в адрес комитета по науке и технике просил слова на заседании думы, депутаты бросали кроссворды, жалобы избирателей, детективы и прочие развлечения, с наслаждением приготовляясь к очередной выходке Самоходова. Сгорбленный, скособоченный, в ореоле белого пуха над синюшной лысиной, Самоходов мчался к трибуне, вонзал палец в воздух и высоким детским голосом начинал проповедь о пользе научно-технического прогресса вообще и чтения в частности. Через две минуты выяснялось, что люди, дерзнувшие задеть честь комитета, читают по складам, потому что плохо успевали в школе. И вообще, в детстве мучили кошек и собак, в юности грешили рукоблудием, а в зрелости не гнушались ограбить нищего прямо на паперти Божьего храма. После этого академик цитировал Эйнштейна, Эйзенштейна, Библию, Упанишады и еще десяток авторов и книг, им же на месте придуманных.