Совсем недавно я выдала подругу замуж за своего соседа Сашку и перетащила в Крым. Если теперь уеду сама, это будет по отношению к ней полнейшим свинством — Галке решение переехать к нам тоже нелегко далось.
После жарких дебатов жених согласился с моими доводами, а потом и вовсе стал подумывать завязать со службой в силовых структурах и вернуться к одному из своих любимых занятий — обучению страждущих самообороне. Ах да, совсем забыла упомянуть, что он крутой спец по восточным единоборствам. Что, кстати, совсем нелишне, если ты сидишь, например, в плену, охраняемая вооружёнными головорезами, как это случилось со мной.
Время летело незаметно, Виктор выздоравливал, а я дописывала свою рок-оперу, разрываясь между желанием постоянно находиться возле любимого и стремлением как можно скорее закончить своё творение.
Впрочем, нет. Это сначала она задумывалась как рок-опера. В процессе же написания немыслимым образом видоизменилась, и теперь я уже сама не знала, ни к какому жанру это непонятное нечто отнести, ни, тем более, кому по окончании предложить к исполнению.
Сейчас я даже не понимала, с чего мне вообще взбрело такое наваять, я же не композитор, в конце концов. Но что было ещё удивительнее, в голове, всё настойчивее требуя выхода, уже носилась новая идея, к слову, довольно странная, если учесть, что я ни разу не религиозна.
— Сейчас, Вить, подожди, надо кое-что записать, иначе меня просто разорвёт!
Я оторвалась от любимого, схватила планшет и, убежав на подоконник, стала быстро строчить.
«НЕБОЖЕСТВЕННАЯ КОМЕДИЯ». Либретто.
«Он покачивался в шезлонге на своём десятом небе, просматривая последние сводки и книжные новинки с Земли.
Мало того, что он просто любил читать, так ещё и обожал сравнивать свои личные умозаключения со взглядами собственных отпрысков на одни и те же события, явления или предмет.
Иногда точки зрения совпадали до буквальности, приводя в заоблачный восторг, но чаще, к сожалению, отличались значительно, если не сказать, были диаметрально противоположны. Тогда он болезненно морщился, вздыхал и откладывал очередной опус.
Как и всякий родитель, он страстно желал, чтобы дети были продолжателями его идей, они же, поганцы, как правило, вытворяли «бог знает что», ставя под сомнение сам замысел.
Принимая в расчёт утверждение вышеуказанного оборота, он-то как раз и должен был понимать логику их деяний, однако чаще всего, хоть убей, не понимал. Может, это покажется странным, но и боги не всегда знают, что сотворили.
В такие минуты на него обрушивалась меланхолия, избавиться от которой не было почти никакой возможности.
Присущие ему юмор и оптимизм не помогали; заслуженное уважение менее удачливых коллег, наваявших системы попроще, не радовало; и даже то, что среди номинантов он оказался единственным, кто получил за своё творение высшую божественную степень, не спасало.
Следует заметить, что добровольные конкурсы самими богами и придумывались. Частью, чтобы не заскучать в своём бессмертии, частью — подтвердить гордое звание «творец», но главным образом, дабы не застопориться в развитии и не остановиться в пути. Ибо самый настоящий бич богов — это искушение почить на лаврах.
Все боги были равны в небесной иерархии, никто ни над кем не начальствовал и никто никому не подчинялся, так как управляли они разными Вселенными, каждый — своей.
И вот, приблизительно раз в сотню миллионов лет, они выдумывали для себя какое-нибудь состязание, одновременно являясь и конкурсантами, и жюри.
Миллионы лет — это, разумеется, по земному исчислению. Понятно же, что, будучи бессмертным, не имеющим ни конца, ни начала, отслеживать ход времён — дело, лишённое всякого смысла.
По итогам, тайным голосованием, выявлялся лучший.
Впрочем, особых преимуществ победа не предусматривала, разве что придавала больший вес слову при решении изредка возникающих общепространственных вопросов.
Кто предложил тему последнего конкурса, на завершающем этапе которого надлежало сотворить самосовершенствующееся разумное существо, неважно, но абсолютное большинство на этом этапе срезалось.
Недосягаемым лидером стал он, сотворив по своему образу и подобию людей…