– Это твоя гитара? – спросила я у Миши.
– Моя. Я немного играю, – покраснел он. Невыносимо. Хотя потихоньку я привыкала и к румянцу, и к прочим радостям моего статуса. Изо всего этого мне нравился только сам этот статус – девушка при молодом человеке. Смешно – если бы мои родители познакомились бы с Потаповым, они бы однозначно успокоились и принялись бы радоваться моей судьбе. Как же, ведь Миша – простой нормальный парень. Женится, будет тащить домой свой трудовой кусок, пока я в поте лица буду утирать сопли нашим многочисленным страшненьким румяным детям. Я брошу мечтать и займу достойное меня место в обществе.
– Научишь?
– Легко! – обрадовался он. И мы с ним стали тратить уйму времени на то, чтобы установить мои негнущиеся пальцы в позиции трех блатных аккордов, а затем блямкнуть по струнам.
– Не прижимай локоть к грифу, – пыхтел надо мной Мишка.
– Я не прижимаю!
– А тут что? – тыкал он в мою сведенную судорогой руку и мы смеялись.
– Это рефлекс. – Я отводила локоть. Пальцы покрылись болезненными следами от металлических струн, но Мишка заверил меня, что это норма.
– Через неделю на пальцах появятся подушечки. Будет легче, не больно. – И я ждала. Гитара захватила меня гораздо сильнее, чем я могла бы предположить, хотя ничего серьезнее калинки-малинки и яблочка, я не могла сыграть. Но и их я играла со скоростью реквиема. Я напевала:
– Э-э-э-х-х-х я-я-я-ябло-ч-ч-ч-ко-о-о, – пытаясь приладить голос к моим ватным неуклюжим пальцам. Но все равно сочетание моего голоса с моими руками меня потрясала, заставляя стараться больше и больше. В театре тоже были свободные гитары, не очень хорошо «строящие», но для тренировок вполне подходящие. А уж у Миши сам бог велел учиться. Чем больше мы с ним проводили времени, склоняясь над грифом, тем меньше оставалось на интимные контакты. Раз-два и свободна. Можно слушать Мишкины шуточки, перебирать аккорды, смотреть, как он раскурочивает очередной приемник. Он был совсем не плох. Даже хорош, если бы не этот слюнявый секс. Хороший учитель, терпеливый, спокойный. Хороший друг, внимательный и душевный. Нам было хорошо. Может быть, нам в любом случае не было суждено быть вместе долго. А может, я бы и вышла за него замуж через пару лет этого совместного сидения у него в комнатке. Вышла бы только потому, что в его комнате несколько лучше, нежели в моей. Но это не произошло. Случилось то, что случилось, и это было не хорошо не плохо. Это было. Совесть моя молчит, так как сердце никогда не руководствуется ее советами. В конце мая в театре на меня наткнулся Артем. Совершенно случайно. Я забилась в костюмерную, чтобы потрендеть на гитаре. Я стеснялась трендеть на людях, стеснялась сразу всего – и голоса, и неуклюжего медленного бряцания. А костюмерная была идеальным местом уединения – маленькая, набитая тряпками и декорациями комнатка, расположенная в тупике коридора. Я сидела на высоком кофре, смотрела в окно, перебирала ля, соль, до, ре. Минор, мажор. Бряк – бряк. «А не спеши ты нас хоронить». Еле выучила слова, но на всякий случай перед собой держала тетрадку. И вот тут вошел он. Наверное, он уже слышал мои завывания из коридора, так как никакого удивления не высказал.
– Привет, малыш. – Сказал он, а я запаниковала. У меня есть Мишка, мне незачем новые аттракционы от Быстрова. Вот же занес его черт.
– Что, даже не хочешь поздороваться? Обиделась?
– Вовсе нет. Просто я тут занята.
– Ты мило поешь. Не знал, что ты играешь.
– Я только учусь.
– И давно? – поинтересовался он. Незнакомец, вежливый и участливый. Прекрасный и недоступный. Плохо, все плохо!
– Уже больше месяца.
– И кто тебя так хорошо учит? – как-то не к месту ревниво спросил он.
– Один знакомый, – сказала я и предательски покраснела. Наверное, Мишкин румянчик – штука заразная. Но не рассказывать же Артему про Потапова.
– Быстро ты обзавелась знакомыми. – Бросил он и вышел. Я сидела как оплеванная. Интересно, а что он хотел? Чтобы я навсегда себя похоронила? Он же мне не звонил!
– Вот блин, – пробормотала я. Мысли вдруг меня предали и принялись струиться в другом направлении. А вдруг он на самом деле просто выжидал? Он же серьезный человек, что он подумает, если девушка не может его подождать какой-то месяц. Это для меня месяц – как вечность. А в его ритме, при его насыщенной событиями жизни месяц – это крошечный шажок. А вдруг я поторопилась оборвать все нити.
– Что же делать? – запаниковала я. Но Мишка, серьезный и уютный, встретил меня у театра, принялся болтать о том, что кто-то сегодня ему на работе сказал, что им дадут премию. Отвлек меня и я успокоилась немного. Через неделю мы с ним сидели у меня дома. У меня потому, что мои предки вместе с долбаным братцем свинтили на дачу выяснять, не опала ли наша избушка на курьих ножках под тяжестью снежного покрова. Такой ритуал у нас был в моде давно. Обычно на первомай, но в этом году почему-то торжественное открытие дачного сезона было переложено на первые выходные июня. Они уехали, а мы с Мишкой восторженно валялись голые в моей кровати и предавались разврату. Вернее, восторгался, естественно, он, а я тем временем спокойно курила, стряхивая пепел в блюдце и потягивала вино, которое притащил вместе с конфетами мой бой-френд. А впереди нас ждала ночь, настоящая взрослая ночь. Одни в пустой квартире, твори, что хочешь. И вот тут, примерно в девять часов вечера раздался звонок. У меня ухнуло куда-то вниз сердце. Я не знаю, как так получается, но важные или тяжелые события я вижу заранее. Незадолго, порой всего за пару секунд до их воплощения – но чувствую. Не бери трубку – ухнуло внутри меня, но поскольку это была глупая нерациональная реакция, трубку я взяла.
– Привет, малыш. Ты еще помнишь меня? – спросил он так, словно бы это был простой звонок простого старого знакомого.
– Почему нет? – спросила я, словно бы со стороны слыша себя.
– Что ты думаешь, если я сейчас приеду и заберу тебя к себе. – Я замолчала. Минуту я просто не могла выдавить из себя ни слова. Потом перевела взгляд на дверь и прошептала:
– Это плохая идея.
– Почему? – поинтересовался он, а я задрожала, к горлу подступил комок. Если бы я только знала, что ты позвонишь, что ты можешь позвонить…
– Я не одна, – произнесла я и замерла. Артем тоже замолчал. Мы молчали, было слышно, как работает телевизор в моей комнате. Миша. Миша смотрит телевизор в моей комнате, в моей постели. Голый и румяный. А в трубке молчит Артем Быстров. Нереально, словно в фильме Тарковского.
– У тебя кто-то есть? – спросил он каким-то охрипшим голосом.
– Да.
– Я так и понял. Когда я увидел тебя там, на кофре, такую довольную девочку, я понял – у нее кто-то уже есть. Стоило оставить тебя ненадолго, и кто-то тут же нарисовался! – возмущенно шептал Артем.
– Ты не звонил. – Отрешенно пробормотала я. Я не оправдывалась, только сожалела, что в моей комнате лежит голый мужчина.
– Я такой дурак. Я полный дурак!
– Вовсе нет.
– Вовсе да. Я совсем не готов тебя потерять. Ты мне нужна. Я не представляю, как жил весь этот месяц.
– Два, – почти неслышно шепнула я, но он услышал.
– Два? Вот я скотина. Прости, пожалуйста. Я хочу, чтоб ты была счастлива и все такое, но…
– Но?
– Нет. Я не хочу, чтобы ты была счастлива с кем-то там. Она не одна! Представьте себе! Ты моя же ведь девочка, совсем моя. Ты ждала звонка, да?
– Да, очень. А теперь это неважно.
– Важно, – воодушевленно щебетал Быстров. Я, как дура, слушала его и таяла.
– Ты меня любишь?
– Это не имеет значения.
– Я люблю тебя. Не теряй этот шанс! Мы всегда понимали друг друга. Мы были счастливы. Ведь были?
– Да, – разрыдалась я.
– Что с тобой, – раздался голос за моей спиной. Я развернулась. В проеме кухонной двери стоял высокий, перепуганный и как-то нереально бледный Мишка. Никогда в жизни он не был так бледен. Через секунду я повесила трубку и он вновь покрылся румянцем.