- Ну? - сердито спросил Михаил Петрович в трубку.
- Пап! Это ты? Все у тебя нормально? Может, приехать надо? Помочь чем? Постирать там, приготовить? А?
Ну, вот - очередной женский голос. Теперь совсем уже молодой. Не школьница, конечно, но все равно.
- Девушка, - сказал он насколько можно мягко. - Вам совсем не стыдно? Беспокоите старого человека. Заслуженного пенсионера. И все зачем? Для какой своей надобности? Квартира вам моя нужна? Так не получите вы мою квартиру, как ни старайтесь!
- Пап, ты что? - обиделся голос, и связь снова оборвалась.
Он жестко, со стуком, положил трубку, длинно со вкусом выругался в воздух и пошел на кухню готовить полезный ранний ужин. Овощи, подсолнечное масло, лук и чеснок. И кефир. Вот так он решил сегодня ужинать.
Теперь звонили уже в дверь.
- А вот это, пожалуй, лишнее, - сказал Михаил Петрович, посмотрев в глазок.
На лестничной площадке было темно. Кто-то там шевелился, что-то кричал, но рассматривать и вслушиваться никакого настроения не было. Ужин - на одного. Гости не ожидались.
Михаил Петрович вызвал полицию.
Потом был шум на лестнице, стук сапогом в дверь, непонятный разговор, что вот к вам ведь пришли, а вы тут патруль вызываете, попытка пропустить пришедших к нему в квартиру... Ага, сейчас. А цепочка на что? И даже удостоверение сержанта какого-то не заставило Михаила Петровича открыть двери шире. Он только предупредил, что завтра придет и напишет заявление. И пусть тогда на всех возбуждают. Ему понравилось это слово, и он еще раз сказал с угрозой:
- И пусть тогда возбуждают!
...
И пошел утром после завтрака в отдел полиции. Раз обещал, да еще и настроение ему вчера испортили. И дошел, и написал заявление, как ему стали звонить какие-то неизвестные лица, как стали чего-то от него требовать, а вчера даже пришли к нему, когда уже было совсем темно. И что он никого не знает и знать даже не хочет. И вообще он - заслуженный пенсионер. В общем, писал он, обеспечьте мне спокойную старость. И без всяких никаких.
Капитан за стеклом прочитал заявление, полистал паспорт, вздохнул и сделал запись в толстой книге.
- Идите, Михаил Петрович, будем разбираться. Вот прямо сейчас участкового подниму. Безобразие, конечно. Если все так...
Они еще сомневаются!
Михаил Петрович опять гулял. Опять заходил в магазин, но ничего не покупал. Он взял специально блокнот и теперь выписывал цены, чтобы сравнить с другим магазином, который немного дальше. Но дальше - это теперь ничего. Это даже хорошо. Надо ходить, надо поддерживать форму.
...
Через три дня он сидел на приеме к психиатру.
- Или я псих, или что? - строго спросил Михаил Петрович молодую врачиху. - И как тогда все это понимать?
Она долго его слушала и что-то писала в свою тетрадь. Потом дала рецепт на таблетки и рекомендовала пить перед сном.
- Так у вас фобия, что ли? - как будто спросила, но видно же, что диагноз у нее уже составился.
- Мобия, блин! Квартира у меня, ясно? - огрызнулся Михаил Петрович.
- Конечно, конечно! - сказала врачиха и еще что-то записала.
...
Через месяц таблетки уже не помогали.
Страшнее всего, что Михаил Петрович постепенно сам разобрался в голосах, узнавал каждый, стал даже что-то отвечать, отругиваться уже в соответствии с теми ролями, которые они сами себе выбрали. С так называемым сыном можно было грубовато пошутить. Так называемую дочку Михаилу Петровичу было жалко, и он говорил с ней ласково, но все равно коротко и зло. Зло у него получалось лучше, а ласково - труднее.
Бабки на крыльце смотрели с укоризной. Поджимали губы, когда он шел мимо. Качали головами, гудели что-то о моральном облике. Он четко посылал их далеко, и регулярно ходил в магазин и на прогулку. В полицию и к психиатру больше не ходил. Потому что и так было ясно: все куплены, все замазаны в деле. Они там из него, если не преступника, так психа обычного сделают. И потом квартира - тю-тю. Вот этому сыну и этой вот, типа, дочке.
Фигушки вам всем! Не дождетесь! Он еще крепкий мужик! Он еще - ого-го!
Хотя, спал плохо. Очень плохо.
И еще очень опухало лицо. Это нервное, конечно, от недосыпа и всяких дум и воспоминаний. Но - кому теперь жаловаться? Сам во всем виноват. Нет никого, чтобы прикрыть, чтобы взять на себя груз. Вот был бы этот, с баском, настоящим сыном, так разобрался бы давно со всеми остальными. Вот тогда и разговор бы пошел иначе. Тогда бы и родство было видно. А так - эх, да что тут говорить?
- Михаил Петрович, - начала скрипуче консьержка, поймав его взгляд. - Нельзя же так...
- А пошла ты в пень, карга старая, - ответил он и даже не почувствовал никакого стыда.
Потому что надоели все. Был бы пулемет - всех бы застрелил. Своими руками.
...
- Ой, дед, ты дома, что ли? А наши все говорят, что ты болеешь, - этот мальчишеский голос был последней каплей.
- Болею я, внук, - сказал Михаил Петрович и почему-то заплакал, сидя на полу у тумбочки.
Плакать старался неслышно, чтобы не пугать парня.
- Болею, да, но - дома. Это такая совсем нестрашная болезнь. Старость называется.
Хотелось говорить и говорить, вслушиваясь в чуть хрипящий...
- А ты что, простыл, что ли? - встрепенулся было.
- Да не-е... Это мы с Витькой с уроков сбежали. Вот, думали, куда кости двинуть.
- С уроков - это плохо, - начал Михаил Петрович, но малец тут же перебил:
- Ага, плохо. Как сам-то в детстве, так было можно, да? А теперь время, значит, другое, ага? Вот только ты еще не начинай, как родаки.
- А я и не начинаю, - все же начал Михаил Петрович.
- Мишка, Мишка! - донеслось из трубки.
Это, наверное, Витька подбежал - Мишкин друг. И так вдруг закололо сердце: Мишка... Внук...
- Дед, так ты нас пустишь с Витькой? Мы у тебя отсидимся до вечера, ага?
- Ага, - кивнул он в зеркало, вслушиваясь, впитывая такой знакомый родной голос. - Приходите, конечно. Я вам тут чаю поставлю. И бутербродов. Тебе, Мишка, и Витьке твоему...
- Ты у меня самый мировой дед! Скоро будем! Жди!
Связь оборвалась.
...
Когда Михаила Петровича хоронили, бабки у подъезда говорили, что вот был ведь человек-дрянь, ну, просто никому не нужный человек. И злобный такой всегда. Гонор свой всегда показывал. И не здоровался. И даже ругался со всеми. А вот же, умер-то с улыбкой. И смотри, смотри - совсем другой же стал. Хороший какой...
Стреляют
- Кто, откуда, куда, зачем? - строго спросил небритый мужик в грязном потрепанном серо-зеленом камуфляже.
Автомат у него тоже был потертый, местами добела. Два магазина скреплены простой синей изолентой. На ногах - легкие удобные кроссовки.
- Да-а-а, - сказал Мишка.
Он всегда начинал так, потому что немного заикался, и как бы разгонялся, когда надо было говорить.
- Стреляли! - выпалил он после длинного "да-а-а".
И рассмеялся. Уж этот-то фильм знали все.
Мужик нахмурился, рассматривая машину:
- А точнее?
- Еду вот вам привезли.
- Еда - это же хорошо! - обрадовался мужик и махнул своим рукой - мол, все в порядке, все по делу.
Парни в таком же камуфляже раздвинули обмотанные колючей проволокой рогатки и старая медицинская "буханка", чихая от плохой горючки, вкатилась на блокпост.
Стандартный блокпост - это бетонные блоки и мешки с песком. Обязательный ручной пулемет. Лучше, если их несколько. На богатых "блоках" стояли БМП и станкачи. Иногда даже были ротные минометы. А против чужой техники - гранатометы в каждом углу. Обычные одноразовые "мухи" - легкая артиллерия пехоты.
На этом гранатометы были в наличии, и стволы пулеметов торчали в бойницы. Нормально живут, выходит.
- А что, - спросил я, осматриваясь. - Броню вам разве не дали?
- Да если бы дали, мы и сами за продуктами бы слетали, - махнул рукой парень чуть моложе меня на вид. - На всех просто не хватает.