Она говорила со мной как с маленьким. Как с младенцем, которого надо успокоить. Надо же: спрашивает, хорошо ли здесь, и объясняет, что цветы – не люди. Уж эта мне милая, деликатная рассудительность!
Я постарался подавить злость и отчаяние.
– Сам знаю. Но это все равно. Они разумные и вполне общительные.
– Ты с ними разговаривал?
– За них говорит Таппер. Он у них переводчиком.
– Да ведь Таппер был просто дурачок.
– Здесь он не дурачок. Он может многое, на что мы не способны.
– Что он такое может? Брэд, послушай…
– Ты скажешь отцу?
– Скажу. Сейчас же еду к тебе домой.
– И еще, Нэнси…
– Да?
– Пожалуй, ты лучше не говори, где я и как ты меня отыскала. Наверно, Милвилл и так ходит ходуном.
– Все просто взбеленились, – подтвердила Нэнси.
– Скажи отцу что хочешь. Скажи все как есть. Но только ему одному. А уж он сообразит, что сказать остальным. Ни к чему будоражить их еще больше.
– Хорошо. Береги себя! Возвращайся целый и невредимый!
– Ну ясно, – сказал я.
– А ты можешь вернуться?
– Думаю, что могу. Надеюсь.
– Я все передам отцу. Все в точности, как ты сказал. Он этим займется.
– Нэнси, ты не беспокойся. Все обойдется.
– Ну конечно. До скорой встречи!
– Пока! Спасибо, что позвонила. Спасибо, телефон, – сказал я Тапперу.
Таппер поднял руку и погрозил мне пальцем.
– Брэд завел себе девчонку, – нараспев протянул он. – Брэд завел себе девчонку.
Мне стало досадно.
– А я думал, ты никогда не подслушиваешь, – сказал я.
– Завел себе девчонку! Завел себе девчонку!
Он разволновался и так и брызгал слюной.
– Хватит! – заорал я. – Заткнись, не то я тебе шею сверну!
Он понял, что я не шучу, и замолчал.
Глава 14
Я проснулся. Вокруг была ночь – серебро и густая синева. Что меня разбудило? Я лежал на спине, надо мной мерцали частые звезды. Голова была ясная. Я хорошо помнил, где нахожусь. Не пришлось ощупью, наугад возвращаться к действительности. Неподалеку вполголоса журчала река; от костра, от медленно тлеющих ветвей тянуло дымком.
Что же меня разбудило? Лежу совсем тихо: если оно рядом, не надо ему знать, что я проснулся. То ли я чего-то боюсь, то ли жду чего-то. Но если и боюсь, то не слишком.
Медленно, осторожно поворачиваю голову – и вот она, луна: яркая, большая – кажется, до нее рукой подать, – всплывает над чахлыми деревцами, что растут по берегу реки.
Я лежу прямо на земле, на ровной, утоптанной площадке у костра. Таппер с вечера забрался в шалаш, свернулся клубком, так что ноги не торчали наружу, как накануне. Если он все еще там и спит, то без шума, из шалаша не доносится ни звука.
Слегка повернув голову, я замер и насторожился: не слышны ли чьи-то крадущиеся шаги? Но нет, все тихо. Сажусь.
Залитый лунным светом склон холма упирается верхним краем в темно-синее небо – это сама красота парит в тишине, хрупкая, невесомая… Даже страшно за нее: вымолвишь слово, сделаешь резкое движение – и все рассыплется; тишина, небо, серебряный откос – все разлетится тысячами осколков.
Осторожно поднимаюсь на ноги, стою посреди этого хрупкого, ненадежного мира… Что же все-таки меня разбудило?
Тишина. Земля и небо замерли, словно на мгновение привстали на цыпочки, – и мгновение остановилось. Вот оно застыло, настоящее, а прошлого нет и грядущего не будет – здесь никогда не прозвучит ни тиканье часов, ни вслух сказанное слово…
И вдруг надо мной что-то шевельнулось – человек или что-то похожее на человека бежит по гребню холма; легко, стремительно бежит гибкая, стройная тень, совсем черная на синеве неба.
Бегу и я. Взбегаю по косогору, сам не знаю, почему и зачем. Знаю одно: там – человек или кто-то, подобный человеку, я должен встретить его лицом к лицу, быть может, он наполнит новым смыслом эту заросшую цветами пустыню, этот край безмолвия и хрупкой, неверной красоты; быть может, благодаря ему здесь, в новом измерении, в чуждом пространстве и времени, для меня что-то прояснится и я пойму, куда идти.
Неведомое существо все так же легко бежит по вершине холма, я пытаюсь его окликнуть, но голоса нет – остается бежать вдогонку.
Должно быть, оно меня заметило: оно вдруг остановилось, круто обернулось и смотрит, как я поднимаюсь в гору. Сомнений нет: передо мною человеческая фигура, только на голове словно гребень или хохол, он придает ей что-то птичье – как будто на человеческом теле выросла голова попугая.
Задыхаясь, бегу к этой странной фигуре, и вот она начинает спускаться мне навстречу – спокойно, неторопливо, с какой-то безыскусственной грацией.
Я остановился и жду, и стараюсь отдышаться. Бежать больше незачем. Странное существо само идет ко мне.